Всё, что тебя касается

Районы-кварталы, жилые массивы, Я ухожу, ухожу красиво! По полумраку спортивного зала бегали разноцветные огоньки. Они плясали на потолке, на окнах, через которые в зал ещё пробивались последние лучи закатного солнца, на стенах и на полу. Огоньки прыгали по лицам танцующих, подсвечивали чьи-то люминесцентные шнурки и браслеты. Ритм песни отстукивали десятки пар кроссовок. Поющие впопад и невпопад голоса почти заглушали музыку. Яркими пятнами в толпе мелькали фирменные футболки лагеря "Чайка", нитки мулине в косичках девочек, банданы мальчиков. Отряды танцевали, разбившись на круги. Центр зала заняли "ленгазовцы". Они были в лагере на особом положении, поскольку именно "Ленгаз" спонсировал смену. У холёных детишек и футболки были другого цвета, и взгляды нахальнее, чем у остальных. Олег разглядывал пляшущий и улюлюкающий бело-голубой рой. "Ленгазовцы" были единственным отрядом, который не пускал к себе в круг чужаков. Несмотря на конкуренцию друг с другом в лагерных конкурсах, остальные команды довольно охотно общались друг с другом, и на дискотеках, хоть и танцевали каждый в своём кругу, периодически друг с другом братались. Детдомовских остальные ребята сначала побаивались, но потом, поняв, что в "Чайку" отправили лучших представителей детского дома – которые бегают покурить раз в два часа, а не каждые пять минут, и не воруют кошельки – стали относиться к ним вполне дружелюбно. Олег, хоть и имел клеймо хулигана за постоянные драки и бесчисленные поджоги мусорных баков петардами (зачастую собственного производства), путёвку в лагерь получил. Во-первых, он выиграл серебряную медаль на областных соревнованиях по тхэквондо. Сам Волков был сильно не рад "серебру", считая достойным результатом конечно же только первое место. Но руководство детского дома думало иначе. Во-вторых, Волков довольно неплохо учился в школе. Правда, никто из учителей точно не мог сказать, сколько хороших оценок было заслугой самого Олега, а сколько он получил благодаря помощи своего лучшего друга Серёжи Разумовского. Из всех детдомовцев Разумовский конечно же получил путёвку первым. Гордость детского дома и школы: отличник, олимпиадник (призёр сразу и по математике, и по английскому языку!), неплохой художник, чьи работы украшали стены класса и детдомовского коридора. Правда из всех Серёжа был, может быть, меньше всех рад путёвке. Море он не любил, загорать – тоже, и на пляже никогда не надевал плавки и не снимал футболку. Пока другие ребята, взявшись за руки, бежали плескаться в пене и зеленоватой воде, Серёжа сидел в длинных шортах, обхватив ноги руками, мочил стопы и задумчиво смотрел в сторону горизонта. В первые дни вожатые думали, что с подростком что-то не так, но Олег объяснил им – всё в полном порядке, Сергей – натура творческая, любит уединённо помечтать и избегает шумные компании. На дискотеку Серёжа пришёл первый раз за смену. Обычно он оставался в холле жилого корпуса (вожатые без угрызений совести разрешали Разумовскому быть там одному – он ни разу не нарушил правил поведения, на общий сбор перед сном всегда приходил вовремя) и в одиночку рисовал плакаты для отрядных конкурсов. Благодаря его художественному таланту команда детского дома уже заработала немало очков. Однако Олег, хоть и уважал интровертный нрав своего друга, на этот раз уговорил Серёжу пойти с ним на дискотеку. – Серый, там музыку нормальную ставят, и ребята из других отрядов придут к нам. Женька из "Дельфинов", она тоже художница, прикольные плакаты рисует, ну ты видел, познакомитесь. Пошли! – Олег обезоружил Серёжу своей солнечной улыбкой, которая всегда контрастировала с образом дерзкого, грубоватого пацана, и Разумовский сдался. Удовольствия от происходящего он, если честно, не получал. Серёжа неловко переминался с ноги на ногу в растоптанных кедах, и ему было явно некомфортно от громкой музыки, а ещё больше – от громкой толпы. Олег, который, наоборот, с удовольствием танцевал, заметил это, и легонько потряс Серёжу за плечо. – Серый, расслабься! Хватит думать, хотя бы пять минут не думай ни о чём! Олег закинул ему руки на плечи. Тот сжался немного и даже слегка дёрнулся в сторону. Не потому, что ему были неприятны прикосновения Олега – вовсе нет. Они ведь были лучшими друзьями с самого детства, жили в одной комнате, сидели за одной партой, во время поездок всегда садились рядом в автобусе. Серёжа мог спать на плече у Олега, они могли запросто лежать на одной кровати, соприкасаясь плечами, вдвоём читая купленные Разумовским на стипендию от олимпиад комиксы про Бэтмена. Вообще Разумовский очень ревностно относился к своему личному пространству, например, терпеть не мог, когда классная руководительница Анна Михайловна лезла поздравить его с победой в очередном конкурсе с объятиями и поцелуями, пахнущими смесью дешёвого табака и таких же дешёвых духов. Но к прикосновениям Олега Серёжа относился спокойно – это его лучший друг с самого детства, это что-то настолько родное, как собственная рука или нога. Зачастую Разумовский даже чувствовал, как в груди разливается тепло, когда Волков хватал под партой его ладонь, чтоб передать какую-нибудь записку, или, как сейчас, приобнимал его за плечи. Но сейчас Серёжа был не рад. Он чувствовал себя некомфортно под светом цветных огоньков, в шумной толпе и под громкие звуки пусть даже и неплохой музыки. Больше всего Разумовскому хотелось уйти обратно в жилой корпус и начать раскрашивать сделанный ещё утром набросок плаката, посвящённого завтрашнему волейбольному матчу. А ещё Серёжа был не уверен, насколько адекватно их сверстники воспринимают их с Олегом тесную дружбу. Он был настолько в этом не уверен, что даже абсолютно невинный жест вызывал у него смущение. Разумовский уже слышал несколько колкостей от "блатных" детей в свой адрес (Волкову никто ничего подобного не высказал, попробуй скажи это тхэквондисту!). Серёжа знал, что ему стоило только сказать: "Меня обидели этот и этот..." и Олег, даже не дослушав, как именно обидели, побежал бы бить пацанам в голубых футболках морду. Разумовский не хотел ни мордобоя (а вдруг Волкова заберут из лагеря досрочно?), ни излишнего внимания к себе, поэтому молчал. Олег почувствовал, что Серёжа хочет отстраниться, и только крепче прижал его к себе. Знал, что Разумовский не его избегает, а в очередной раз загоняется и стесняется. Олег наклонился и сказал ему на ухо: – Расслабься. Видишь, Петров вообще пацана из шестого отряда катает на спине. Всем всё равно. Всем будет похрен, если я тебя обниму, а тебе станет лучше. Олег знал, что в его объятиях Серёжа как будто сбрасывал сковывающие его цепи неуверенности в себе. Каждая мышца в его теле старовилась менее зажатой, тонкие пальцы переставали подрагивать, а дыхание становилось медленным и глубоким, а не быстрым и отрывистым. Одним широким жестом Олег развернул Серёжу лицом к себе и крепко обнял. Разумовский дёрнулся, как будто его ударили током, но в следующую же секунду обхватил руками Волкова в ответ. Узел тревоги в его груди действительно начал стремительно ослабевать, а выражение лица Пьеро сменилось на расслабленное. Серёжа мельком огляделся. Вокруг все задорно плясали по парам, тройкам или просто в кругу, скакали, улюлюкали и действительно не обращали никакого внимания на их объятия. Серёжу этот факт ещё больше расслабил. Он закрыл глаза и положил подбородок Волкову на плечо. Так они простояли пару десятков секунд, и Олег выпустил Серёжу из объятий только, когда песня кончилась. – Сейчас медляк должен быть по моим подсчётам. От слова "медляк" приятная расслабленность от объятия убежала от Серёжи мигом. Олег не ошибся. Заиграла медленная музыка. Кто-то из ребят ойкнул, кто-то громко хихикнул. Пашка, их сосед по комнате, сгрёб в объятия Маринку из спортивного отряда. Серёжа смотрел на то, как Пашкина рука довольно быстро спускалась с талии девушки на её попу, и почувствовал приступ тошноты. Олег наблюдал за этой картиной, приподняв одну бровь, выражение его лица как бы говорило: "Ну вы ещё, блин, потрахайтесь тут". – Волк! Олег и Серёжа обернулись на голос одновременно. Перед ними стояла невысокого роста девушка с короткими сожжёнными волосами, в сарафане с широким поясом, на котором было приколото множество значков (Разумовский разглядел "Ранеток" и Tokio Hotel), и кедах со шнурками, которые светились в темноте. Олег улыбнулся ей, а затем обернулся к Серёже. – Это Женя, я тебе говорил про неё. Она тоже рисует. Девушка сделала шаг навстречу Серёже. Разумовский хотел отойти назад, но вовремя сообразил, что это будет очень грубо, а девушка ему ничего не сделала. Женя улыбнулась, она явно приняла замешательство Серёжи за стеснение мальчика перед девочкой в такой романтичной обстановке. – Мне, кстати, очень нравятся твои рисунки. Красивые. Да и ты тоже ничего! Женя подмигнула Серёже, а тот, совсем растерявшись, бросил испуганный взгляд на Олега. Волков успел отойти от своего друга и решившей попытать счастья девчонки на несколько шагов и стоял, облокотившись на стену зала. Олег тоже подмигнул Серёже, но не игриво, как Женя, а ободряюще, мол, давай, дружище, твой шанс, прямо как в кино. Разумовскому от этого легче не стало. Он опустил взгляд вниз и стал ковырять носком кроссовка пол. Спустя несколько секунд, решив, что нужно хотя бы поблагодарить девушку за комплимент его художественным навыкам, он поднял глаза и увидел, что она протянула ему руку с десятком фенечек и браслетов на тонком запястье и ногтями с облупленным розовым лаком. – Серёжа? Разумовский продолжал молчать, разглядывая фенечки. Женя резко одёрнула руку. – Придурок. Не нравлюсь, так и скажи, даже отказать нормально не можешь! Ладонь, ещё недавно висевшая в воздухе, смяла подол сарафана. Губы, обильно накрашенные перламутровым блеском, задрожали. Серёжа растерянно смотрел на то, как по щеке девушки чёрным ручейком бежала слеза. Женя сверила незадачливого партнёра по танцу взглядом, полным злости, обиды, и непонимания. – Так-так-так, спокойно! Спина Волкова щитом встала между недоумевающим Разумовским и разозлённой Женей. Олег взял девушку за запястья. – Ну ты чего? Ты очень красивая и талантливая. Серёжа просто... Он стесняется. Он у нас тонкая душа. Давай я с тобой потанцую, ну? Только не плачь. С каждым словом Волков понемногу уводил девушку дальше от Разумовского. Серёжа так и остался стоять, словно приклеенный. Он взгляда не мог оторвать от того, как Олег ладонью вытер слёзы с щёк Жени, как улыбнулся прямо ей в глаза, как положил загорелые ладони со сбитыми костяшками ей на талию. Девушка неуверенно и некрепко обняла Волкова за плечи. Полчаса, поезда под откос Полчаса, не твоя полоса Полчаса, полчаса, не вопрос Не ответ, полчаса, полчаса Олег что-то непрерывно говорил Жене, смеялся, не отрывал взгляда от её лица. Довольно быстро с него сошло обиженное выражение. Женя начала заливисто хохотать в ответ на болтовню Олега. Затем, видимо, окончательно отбросив мысли о Серёже, решив про себя, что он трусливый придурок, положила голову на плечо Волкова. Сердце Разумовского, который всё это время не мог оторвать не только ног от пола, но и взгляда от пары, застучало со скоростью пять тысяч ударов в минуту, а щёки болезненно покраснели. Серёжа стал ковырять и так истерзанные, вечно искусанные ногти. Пальцы правой руки Олега легли на наэлектризованные волосы Жени. Этого зрелища Серёжа уже не мог вынести. Он резко сорвался с места и убежал в темноту коридора спортивного зала так быстро, как только умел. Запнулся на пороге у самого выхода и чуть не упал носом в землю. Кое как сохранив равновесие, Разумовский поймал на себе обеспокоенный взгляд вожатого, который дежурил у входа в спортзал. – У меня голова закружилась... В медпункт не надо, я полежу и всё пройдёт, у меня такое бывает. Вожатый стал недоверчиво разглядывать Серёжу. Он действительно выглядел как человек, который вот-вот хлопнется в обморок. Уличный фонарь подсвечивал покрасневшие щёки, рыжие пряди волос, прилипшие к мокрым вискам, дрожащие бледные губы. – Тебе точно помощь не нужна? Выглядишь не очень. – Точно. Я полежу просто и воды попью, пройдёт всё. Вожатый кивнул и крикнул вслед побежавшему в корпус Разумовскому, чтобы тот обязательно позвал на помощь, если ему станет хуже. "Хуже быть уже не может", – подумал Серёжа, забегая в домик. *** Разумовского не было в холле. Его также не было на подоконнике между первым и втором этажом, где он любил сидеть, спрятавшись за занавеской, положив на колени блокнот, и зарисовывать стайку птиц, облюбовавшую дерево напротив домика. Волков быстрым шагом направился к комнате номер 12. Он жил в ней с Серёжей и ещё двумя мальчиками из их детского дома – Пашкой и Стасом. Обычно в редкие минуты свободного времени комнату оккупировали Пашка, к которому приходила полобызаться Маринка, и Стас, к которому приходила половина мужского населения лагеря, ведь у того была коллекция наклеек с голыми тёлками. Он обменивал их на сигареты, пакеты чипсов и прочие мелкие радости жизни. А иногда даже давал в аренду. Олегу было абсолютно всё равно на проходной двор в их комнате, а вот Серёже явно было не по себе. Однако когда Волков обмолвился, что планирует втащить Пашке и Стасу за то, что превратили их отсек в базар, Разумовский схватил его за руку и заголосил: – Не надо, в конце концов, это их комната тоже! И нам ещё с ними учиться несколько лет. Мне здесь хватает мест, чтобы побыть одному. Действительно, холл во время дискотеки всегда пустовал, а окно между первым и вторым этажом корпуса никогда не интересовало никого, кроме Серёжи. Но его не было ни там, ни там. Значит, он точно в комнате, тем более, что Пашка зажимает Маринку в углу спортивного зала, а Стас решил не отставать в любовных подвигах и охмуряет на дискотеке кудрявую скрипачку из отряда гатчинской музыкальной школы. Олег негромко постучал в дверь. Никто не отозвался. Волков постучал сильнее. Тишина. – Серый, я знаю, что ты там! В ответ молчание. Олег постучал в третий раз, заранее зная, что Серёжа на отзовётся, и нажал на ручку двери. В комнате было темно. Окно было открыто, и белая, вся в затяжках, занавеска, поднималась парусом. Олег включил лампу. В тусклом свете он увидел, как в своей кровати лежал, дрожа и сжавшись в клубок, Серёжа. Он обхватил копну своих рыжих волос руками. Олег застыл в центре комнаты со смесью недоумения и жалости на лице. Затем подошёл к кровати Серёжи и присел на край. Волков положил Разумовскому руку на плечо, тот громко ойкнул, как будто до этого не замечал присутствия друга в комнате. Серёжа сел на край кровати, поставив босые ноги на линолеум, и посмотрел Олегу в лицо. Красные заплаканные белки контрастировали с синей радужкой. – Ты чё, плакал? Серьёзно что ли? Олег подсел поближе, Серёжа дёрнулся – хотел было отодвинуться, но некуда, он сидел практически у спинки кровати. Волков списал странный жест на эмоциональное перевозбуждение. – Серый, перенервничал, понимаю, со всеми бывает. Хочешь, вернёмся вместе? Извинишься перед Женькой, скажешь, был в шоке от твоей смелости, затупил. Она девчонка супер, поймёт и простит, – Волков аккуратно потряс Разумовского за плечо. – Ещё как минимум один медляк должен быть, пригласишь, реабилитируешься! Серёжа резко сбросил руку Олега со своего плеча. Волков непонимающе и даже обиженно уставился на опухшее от слёз лицо друга. – Она тебе нравится? Брови Олега удивлённо поползли вверх. – Кто, Женька? – Ну да. Она тебе нравится? У Волкова сдавило горло от вида внезапно обозлённого Разумовского. Он прокашлялся и не совсем уверенным голосом ответил: – Ну, она деваха хорошая, и всё такое... Серёжа нырнул лицом в подушку. Волков продолжал непонимающе сидеть на краю кровати. Некоторое время он просто молча смотрел на спину друга, которая сотрясалась от рыданий. Затем сказал негромко, постаравшись придать голосу максимально серьёзный тон. – Вообще-то ты ей нравишься. Она попросила моей дружеской помощи, чтобы пригласить тебя на танец. А я потанцевал с ней, чтобы она не расстраивалась и не считала себя уродиной. Разумовский не успокаивался. Напротив, после слов Олега он как будто ещё сильнее вцепился пальцами в подушку. Волков совершенно растерялся, что с ним бывало крайне редко, и решил на всякий случай уточнить ещё раз. – Ты ей нравишься. А я для неё просто друг. И потанцевали мы просто как друзья. Серый, давай вернёмся на дискач, позовёшь её на танец... Разумовский так резко вскочил, что кровать жалостно заскрипела, а Волков испугался и дёрнулся. – Я, блять, не хочу звать её на танец, она мне не нравится, ты мне нравишься, Волче, ты, блять, мне нравишься! Ситуация понятнее не становилась. Волков уставился на Разумовского, который покраснел ещё сильнее, выплюнув в порыве ярости эти слова. Удивлённые голубые глаза и заплаканные синие встретились. В комнате повисла мёртвая тишина. Первым её несмело нарушил Олег, понятия не имевший, правильно ли он понял Серёжу, и что вообще нужно говорить в таких ситуациях. – Серый, ты тоже мне нравишься, ты мой самый лучший друг... Разумовский перебил его со злобой, которую раньше никогда ни к кому не проявлял, по крайней мере, уж точно не к Волкову. – Ты мне нравишься не как друг, Волче. Я влюблён в тебя, по уши, как придурок последний. Я не хочу танцевать ни с какой Женькой, я с тобой танцевать хочу, Волче. Я хочу с тобой... Разумовский закрыл лицо руками. Он плакал от злости, стыда, смущения и ненависти к себе одновременно. Захлебываясь рыданиями, произнёс: – Да, я пидор, Волче, выходит, что пидор. Можешь ёбнуть теперь меня посильнее. Шокированный Олег сидел, не решаясь дотронуться до Серёжи. Он абсолютно точно не собирался его бить, но и сделать какой-то ободряющий жест боялся. Его мозг как будто отказывался обрабатывать поступающую в него информацию и превратился в воспалённый пульсирующий клубок нервов, готовый разорвать на части черепную коробку изнутри. Единственное, что понимал Олег, что любое его неосторожное слово могло сделать Серёже хуже. И он собрал в кулак все усилия, чтобы не сказать что-то глупое или грубое. – И давно так? Разумовский, на удивление, немного успокоился. – Что так? – Давно я тебе нравлюсь? В тоне Олега не было ни осуждения, ни злости, ни издёвки. Только растерянность. Это успокоило Серёжу ещё сильнее, и он, шмыгая носом, ответил: – Давно. – Почему ты мне не сказал? Олег старался говорить спокойно, но спрятать волнение не удалось. Он разговаривал с Серёжей, как с человеком, который стоит на крыше. Одно неверное движение – и он сорвётся. – Потому что... Потому что окончательно убедился только сегодня. Волков больше не мог выдавить из себя ни слова. А Разумовскому заметно полегчало от того, что тот не врезал ему по лицу. Олег даже не наорал на него и не ушёл из комнаты, хлопнув дверью. Меньше всего на свете Разумовский хотел потерять своего Волче, своего лучшего и единственного друга. Но и молчать о своих чувствах было невозможно. Иначе в следующий раз Серёжа расплакался бы прямо на глазах у всех, видя, как Олег заигрывает с кем-то из девчонок. – Я... Я давно стал чувствовать, что ты нравишься мне не только как друг... – говорить такие слова глядя Олегу в глаза было невыносимо, и Разумовский опустил взгляд в пол. – Когда ты рядом – у меня на сердце тепло. Когда ты меня за руку берёшь, мне хочется... Мне хочется, чтобы ты её никогда не отпускал. Мне из твоих объятий выбираться не хочется... Мне хочется... Разумовский поперхнулся воздухом, но сделал глубокий вдох и продолжил, всё ещё смотря в пол. – Я бы очень хотел... Быть с тобой, понимаешь? Не как друг. Но я понимаю, что это невозможно. Серёжу снова начали душить слёзы, но он собрался из последних сил. – Пожалуйста, если это возможно, не бросай меня. Я не хочу терять тебя как друга. Я боюсь остаться совсем один. Я возьму себя в руки, я не буду тебя беспокоить своими неправильными чувствами, только не бросай меня... Олег взял в свои руки тонкую бледную ладонь Серёжи. Тот больше ничего не говорил, только плакал, не пытаясь сдерживаться – всё равно не получится. – Серый, посмотри на меня. Серёжа медленно поднял глаза на Олега. Тот смотрел на него серьёзно и очень обеспокоенно. Разумовский не увидел в глазах Волкова того, что боялся больше всего – отвращения. От этого боль в груди немного поутихла. – Серый, ты всегда будешь моим другом. Я тебя никогда не брошу, что бы ни случилось, я всегда тебе об этом говорил и от своих слов не отказываюсь. Серёжа со всхлипом рухнул на плечо Олегу и крепко обвил его шею руками. Волков немного помедлил, сам не мог себе объяснить, почему, но всё-таки крепко обнял друга в ответ и погладил его по спине. Какое-то время просидели молча. Затем Серёжа прошептал Олегу на ухо: – Спасибо, Волче. Олег почувствовал, как мочку обожгло горячим дыханием. Ранее он не придал бы этому особого значения, но теперь прислушался к своим ощущениям. Было приятно и уютно. Ещё Олег чувствовал мурашки от того, что длинные рыжие пряди щекочут ему лицо. Они продолжали сидеть, обнявшись. Волков пытался собрать много маленьких мыслей, которые хаотично летали в его голове, во что-то адекватное и целое. Олег никогда раньше не смотрел на Серёжу иначе, чем на друга, но теперь, после его признания, волей-неволей задумался, что же он к нему чувствует. Волкову всегда казалось, что связь у них братская, крепкая и глубокая. Они понимали друг друга с полуслова, вдвоём им было комфортно в любом месте и в любое время, только они могли найти нужные слова, чтобы друг друга поддержать. Время от времени Олег представлял, как дарит цветы какой-нибудь симпатичной девочке, зовёт её на свидание в кино, гуляет с ней по крыше, а потом... Но сейчас, думая об этом, он сразу видел перед собой заплаканное лицо Серёжи. Олег вдруг понял, что ему гораздо важнее, что в этот момент будет чувствовать Серый, а не абстрактная девочка, которую он попытался бы впечатлить розой и коробкой конфет. Волков не понимал, означало ли это, что Серёжа для него значит больше, чем друг, пусть даже и лучший. В конце концов, можно же очень сильно привязаться к человеку именно по-дружески? Но чем больше Олег об этом думал, тем больше он был в этом не уверен. Он теперь вообще уже мало в чём был уверен. Волков неожиданно для самого себя поцеловал Разумовского в мокрый от слёз и пота висок. Тот окаменел, как будто его расстреляют, если он пошевелит хоть фалангой пальца. Олег до этого никогда не целовал Серёжу, можно быть только в совсем раннем детстве, когда малыши тискаются со всеми по поводу и без повода. Никакого отвращения не было. И Волков поцеловал Разумовского ещё раз, теперь в щёку. Серёжа продолжал изображать из себя статую. – Серый, всё нормально? Я не хочу тебя напу... Олег не договорил, потому что Серёжа накрыл его губы своими. Волков опешил, но не отстранился. Несколько секунд ушло у мозга на то, чтобы справиться с неожиданностью момента, и начать ощущать что-то ещё. Губы у Серёжи были распухшие, он их сильно искусал. Они были горячие. И что-то горячее разлилось в груди Олега, оно постепенно заполнило руки, ноги, в пальцах начало приятно покалывать. От непривычного чувства закружилась голова. Поцелуй закончился так же резко, как и начался. Секунду назад в ладонях и стопах приятно покалывало, голова кружилась, а вот Олег уже сидит, чувствуя, как щёки обдувает прохладный ветер из открытого окна, а губы почему-то всё ещё посылают сигналы в мозг о том, что на них давит что-то мягкое и горячее. Олег не сразу нашёл в себе силы посмотреть на Серёжу. Тот снова спрятал лицо в ладонях. Олег осторожно коснулся руки Серёжи. – Серый, ты как? Пальцы слегка раздвинулись, и в щёлку выглянул синий заплаканный глаз. – Прости меня. Я должен был сначала спросить разрешения. – Всё хорошо. – Тебе не было противно? Олег покачал головой. – Знаешь, это было... Хорошо. И странно. И хорошо, и странно, – Олег пожал плечами, – я ведь раньше никогда не целовался. Не знаю, как должно быть. Серёжа опустил ладони на колени, поскрёб ногтями ткань джинсовых шорт. Затем он посмотрел на Олега серьёзно и почти спокойно, хотя Волков думал, что после поцелуя Разумовский так перенервничает, что и до обморока недалеко. – И кто мы друг другу теперь? Олег честно подумал несколько секунд, потом пожал плечами. – Не знаю. Не чужие люди точно. Серёжа горько усмехнулся. – Ну хоть это радует. – А что не радует? – спросил Волков. Разумовский откинулся на кровать, положив руки за голову. – Я пидор, я влюблён в своего лучшего друга, я поставил его в неловкое положение, я устроил истерику, я поцеловал его без разрешения. А ещё я девочку обидел. Олег смотрел на Серёжу, и почему-то теперь ему стало его жаль намного сильнее, чем когда он сотрясался в рыданиях. Он взял его за руку и крепко сжал его ладонь в своей. – Серый, я же сказал, я никогда тебя не оставлю. Хоть я теперь и понятия не имею, кто мы друг другу. Будем узнавать, куда деваться... Серёжа переплёл пальцы Олега со своими. Волков почуствовал, что у него в груди растекается тепло, похожее на то, которое он ощущал во время поцелуя. Интересно. Серёжа далеко не сразу понял, что Олег ему нравится не только как друг, а как долго сам Волков не обращал внимания на сигналы, которые посылает ему мозг? Мозг ли? В таких делах вроде всё-таки замешано сердце. Олег решил оставить размышления о сердце, мозге и других органах на потом. На сегодня хватит мысленных процессов. – Перед Женей ты ещё можешь извиниться. Дискотека ещё не кончилась. Серёжа кивнул Олегу. Они расцепили руки и встали с кровати. Вышли в коридор, завернули в туалет – Серёжа умылся холодной водой, и его лицо приобрело чуть менее распухший вид. – Надо было для Жени хоть шоколадку из комнаты прихватить... – Расслабься. Завтра отдашь, если хочешь. Олег взял Серёжу за руку и уже сам сплёл их пальцы. Жест снова отозвался теплом в груди – значит, не случайность, а закономерность. Они шли, взявшись за руки, по пустому коридору корпуса, и расцепили их только тогда, когда вышли на улицу. Олег вдруг осознал, что переступил порог домика одним человеком, а вышел из него совершенно другим. Он не знал, что именно в их с Серым жизнях поменяется. Он понял только, что как прежде уже никогда не будет. Поменяется в лучшую или в худшую сторону? Это им и предстоит узнать. Вместе. Олег и Серёжа шли практически плечом к плечу. Волков улыбнулся. Нет, что-то не поменяется никогда. Они были вместе, они остаются вместе, и Олег был уверен, что они точно будут вместе. И это главное.