О шутках, которые не всегда оказываются шутками

Мир для Лютика кажется огромной, необъятной возможностью. Возможностью познать себя, познать людей (этот пункт, к сожалению, уже давал первые сбои — люди в деревушках оказывались слишком невежественными для его мозга, только что прошедшего испытания Оксенфуртом), познать животрепещущую красоту в окружающих его полотнах невыдуманных историй. Впрочем, окружил себя ими Лютик целенаправленно и, как многие говорят, напористо. Лютику восемнадцать. В нём горит страсть. Горит до того пылко, что тремя годами ранее он самовольно покинул родительское имение, пообещав любезнейшей няне обязательно писать ей письма. Многочисленные баллады о самых страшнейших монстрах, о разбитых сердцах, о предназначении и подвигах наполняли стены имения Леттенхоф, вгрызались в формирующееся сознание маленького мальчика с завидной упрямостью и не желали отпускать его, даже когда солнце уже давно заходило за извилистый бугор холма. Лютику восемнадцать и он влюблён. Влюблён в запах цветущей в мае ласточкиной травы, в дребезжащее отражение восходящего солнца на поверхности Понтара… — Умолкни. Лютик, тут же захлопывая рот — дабы мухи лишний раз не залетали, к сожалению, опыт был, — бросает через плечо обвиняющий и, насколько хватает потенции его лицевых мышц, грозный взгляд. — Вопиющая грубость, ведьмак. Вот так прерывать творца слова прямо поперёк предложения, — бард хмыкает и вздёргивает нос, удобнее перехватывая шею лютни. К сожалению, издавать какие-либо звуки из дражайшего подарка Филавандреля Геральт ему строго-настрого запретил целых двадцать минут тому назад. Размять же пальцы хочется хотя бы за неимением под рукой ничего другого. Всё-таки, развлекать себя, сурово пялясь на тропинку, будто ты на ней оступился ещё в детстве и навсегда запомнил столь возмутительное предательство, Лютик не мог. Отчасти потому, что этим уже занят Геральт, а бедная протоптанная колея и подобной участи не заслуживает. Где-то, в закрывающих путников от лучей солнца листве, шаловливо щебечут соловьи. — Подумать только, сколько вёсен с тобой путешествую, а так и не знаю твоей истории, — не отступает от своих возмущений Лютик. Он бросает взгляд вниз, на ярко-жёлтые одуванчики, и не думает даже о том, чтобы повернуться к восседающему на Плотве Геральту. По последним данным, проблем со слухом у ведьмака нет, пусть иногда он и пытается сойти за глухого. — Вернее, — бард хмурится и таки оборачивается через плечо, взглядом упираясь в привычную полную безнадёги и траура мину. — Знаю, но лишь часть. И лучше бы я её не знал, — Лютик фыркает и вздёргивает головой, поглаживая рукой живот через ткань синего дублета. — Ты таскаешься за мной четыре месяца, — подстать выражению на своём лице, мрачно отвечает Геральт. Лютик в принципе начинает полагать, что арсенал интонаций и выражений лица ведьмаку пришлось давным-давно обменять на арсенал зелий, мечей, масел и… Чего бы там ещё ни было необходимого для убийства какой-нибудь зловонной твари. — В тебе умерла романтика, Геральт, — заявляет бард донельзя знающим и укоризненным тоном. — История моего детства и отрочества была бы для тебя очень кстати. — Я в слушатели не нанимался. — Ну что же ты, я и денег не прошу, — Лютик взмахивает рукой в воздухе и сбавляет шагу, ровняясь с равнодушной мордой Плотвы. — Молчаливым оруженосцам тоже порой нужны уши, на которые можно было бы присесть. Особенно, — с нажимом добавляет Лютик, ласково поглаживая гриф лютни, — когда единственного оружия их лишили. Бард отчаянно надеется, что фраза получилась тоскующей настолько, что растопит даже самые толстые льды, в которые кто-то по случайности заковал сердце Белого Волка. Тот лишь смотрит на него краем своего золотистого глаза, хмыкает и пришпоривает кобылу. Что ж, неудача. Лютик ворчит под нос — что-то бессвязное и не совсем существующее, иначе Геральт обязательно разберёт и станет издеваться, — и прибавляет шагу, чтобы придерживаться хотя бы крупа лошади. Ну и пусть. Лютик обойдётся без слушателей, ведь даже самым талантливым поэтам порой необходимо опуститься до уровня обычных созидателей. Набраться сил, воодушевиться и с новой волной вдохновения отправиться покорять женские сердца и мужские души. Как бы то ни было, но Лютику восемнадцать. И Лютик окончательно и бесповоротно влюблён. Конечно, влюблён в природу и всё ей сопутствующее, но… Так же влюблён в судьбу. В подвиги и предназначение. Втроём они формируются в отчётливый облик белоснежных волос, чёрного, тысячу раз отодранного от пыли и, одна Метитэле знает, чьих внутренностей нагрудника. Смешиваются в образ всегда нахмуренных бровей и грубых, так редко касающихся его одежды и кожи перчаток. Лютику восемнадцать, и он уже выпустился из Оксенфурта с отличием. Успел погреться в дюжине тёплых кроватей и пригреть такую же дюжину роскошных дам и пригожих юношей. Но с миловидными однокурсниками долгой истории сложиться не может. В крайнем случае, Лютик этого не почувствовал. Ему нужна интрига, нужны путешествия и возможность делиться своими мыслями с теми, до кого донести их сравнимо с подвигом. Нужен тот, чьё сердце на своём пути встречало лишь злобу и гонения, желчь и злонравие. Тот, кому бы Лютик мог помочь вновь открыть глаза и показать… — Ты молчишь, — констатирует Геральт своим «я понятия не имею, что ты замышляешь — но прекрати» тоном. Мягко говоря, от любезного он находится на приличном таком расстоянии. Прекраснейшая поэтичная картина ударяется о могучую спину ведьмака и маленькой крошкой осыпается у ног Лютика. Он смотрит с пары секунд на носки своих сапог, а затем переводит взгляд на удаляющегося на Плотве Геральта и возобновляет шаг. — И чья это заслуга? — ворчит бард. — Я в толк взять не могу, что такого подозрительного в моём молчании? Я размышляю. Ведьмак фыркает. Что ж, Лютик рад, что в нём не атрофировалось умение вызывать у Геральта усмешку. Пусть и к последнему слову больше подходит приставка «на». — Размышляешь? Такое хорошим не заканчивается. Лютик щурится и отпускает чехол с уже спрятанной в нём лютней, скрещивая руки на груди. — О, да? И с чего же такие выводы, позволь поинтересоваться? Чем дальше путники заходят в лес, тем гуще становится листва, не пропуская через себя лучики уже готового отправляться на ежедневный покой солнца. — В прошлый раз мне пришлось ловить тебя прыгающего с четвертого этажа, потому что ты решил ободрить супругу герцога. Лютик мычит сквозь плотно сжатые губы. Ситуация и правда была из ряда вон выходящая. Барду, после выступления в честь именин дочери герцога Лавинсткого, пришлось остаться до окончания мероприятия, потому что тонкие струны его души не могли не шелохнуться при взгляде на герцогиню, на чьём лице, не под стать радостному событию, вырисовывалось выражение вселенской печали. Лютик действительно провёл не один час за размышлениями и попытками выловить момент одиночества персоны, от которой её вездесущий супруг отказывался отходить даже на шаг. Поддержку в лице Геральта Лютик, к его огромному сожалению, не нашел. Поэтому пришлось действовать при поддержке своей ловкости и тройки другой кружечки эля, выпитых исключительно для поддержания храбрости в организме. Одного энтузиазма помочь леди в беде было недостаточно, поэтому от страха пришлось избавляться единственным верным способом. Как бы то ни было, выручить страдающую в оковах горести душу у Лютика не вышло. Герцогиня, оторопевшая от появления в своих покоях ночного и нежданного гостя, завопила на всё поместье и под аккомпанемент рассерженных криков «Пошёл вон! Вор! Бандит!» набросилась на Лютика с парой мягких, но оставляющих болезненные удары тапочек. — У меня был мотив, — настаивает Лютик, морщась неприятным воспоминаниям. Он возводит глаза к небу и тягостно вздыхает. Надо же, уже и правда начинает темнеть. — Благородный мотив, попрошу. Не моя вина в том, что его не оценили. Э-э, Геральт, — бард дёргает носом и поднимает голову, дабы наградить своего спутника долгим взглядом. — Моя чуйка подсказывает мне, что мы не выйдем из леса до ночи. А я поспешу заметить, что не всем нам дана изумительная возможность видеть в беспросветных потёмках. Бард неловко ведёт плечом в ответ на равнодушное молчание и тянется к Плотве, поскольку других способов привлечь к своей персоне внимания ведьмака он просто-напросто не знает. Геральт сегодня особенно не в духе, и не то, что бы Лютик к этому не привык, нет: он одарён талантом в сфере определения одной хмурой рожи от другой. Сейчас, например, у ведьмака брови нахмурены пуще прежнего, челюсть сильно сжата, да так, что на скулах играют желваки, и под конец — кулаки сдавливают поводья до того сильно, что не будь у Геральта перчаток, тот бы обязательно оставил на своих ладонях отчётливые следы формы пулемесяца. Лютик, к такой картине привыкший уже в первый день их знакомства, на подобную физиономию особо сильно не реагирует. Не умчится же тот на Плотве от него, в конце-то концов. Лютик же знает, что он человек чести, и бедного барда в одиночестве в страшном густом лесу не оставит. — Я знаю, — рычит в ответ ведьмак, громко выдохнув носом, так, как обычно делают быки перед жестокой атакой. Бард лишь хмыкает и упирает руки в бёдра. — Многословно, как всегда, — Лютик закатывает глаза. — Знаешь о том, что темнеет или… — Обо всём, — Геральту действительно не хватает чувства такта, раз он в очередной раз на полуслове прерывает своего собеседника. Лютик полагает, что перманентно безрадостное настроение ведьмака было испорчено событиями сегодняшнего утра. Дело в том, что из захолустной деревушки их выгнали мётлами и тупыми вилами, стоило им лишь переступить за старенькую деревянную арку, которая, Лютик уверен, пережила правление не одного Темерийского короля. Суеверный до мозга костей народ данной маленькой провинции ведьмака впускать к себе не соглашался ни под каким предлогом. Лютик, применивший в ход свои чудесные навыки переговоров, был награждён четырьмя отметинами на внутренней стороне бедра. Он же не знал, что на предложение развлечь здешний народ за бесплатно они отвечают вот таким вот грубым методом — нелюбезным тычком вил в задницу. Отсутствие возможности познакомить неотёсанных дикарей с величайшим искусством расстроило Лютика даже сильнее, чем отказ в ночлеге. «Чеканная монета» не единожды вытаскивала их из безвыходных ситуаций, но настолько злобно настроенных обывателей даже она покорить была не в силах. Конечно, бард наградил того ловившего белочек мужика самыми тёплыми словами, что на их незавидное положение повлияло самым худшим образом. Но тот позарился на самое дорогое и важное, так что в этом Лютика обвинять было нельзя. Геральт, похоже, в кой-то веки был с ним согласен, потому что молча подхватил его под локоть и увёл дальше по тропинке. Бард вдруг понимает, что не слышит справа от себя успокаивающего фырканья уставшей Плотвы, и замирает. Он тут же оборачивается на шуршание кустов позади себя и замечает сворачивающую с тропинки кобылку. Можно было бы, конечно, и предупредить, ибо Лютик мог задуматься и забрести на край света без ведьмака, но не сказать, что столь явное игнорирование было чем-то удивительным. — Стой-стой-стой, — тараторит Лютик и бежит вслед за мягким шарканьем копыт по траве. Он щурится и старается не выпускать из обзора уже не такую заметную в сумерках белую шевелюру. — Геральт, если я потеряюсь в лесу и меня сожрёт какой-нибудь, в лучшем случае, волк — это будет на твоей совести! Он поудобнее обхватывает чехол обеими руками и едва было не сталкивается с широким тылом Плотвы. Лютик так же делает пару шагов от неё вперёд, потому что воспоминания о том, как спокойная на первый вид кобылка задними копытами проломила разбойнику череп, всё еще свежи в его воспоминаниях. Геральт спешивается с лошади и принимается шариться в походных мешках. — Я надеюсь, здесь безопасно, — Лютик ёжится от пробирающегося под ворот синего дублета прохладного воздуха и осматривается. — То есть, конечно, тут безопасно. Ты же бы сказал, если бы не было. Сказал бы? Откуда-то справа слышится стрекотание сверчков, под ногами неприятно хрустит хворост. Небольшое пространство вокруг по периметру окружают высокие дубы, что, Лютик уже знает, очень сильно успокаивает. За четыре месяца он так же в идеале постиг навыки акробатики, и вряд ли кто-то не древолазующий сможет им полакомиться. — Не сказал бы, — отвечает Геральт, раскладывая сумки под стволом дуба. — Но здесь безопасно. — Можешь ты, конечно, успокоить, — ворчит Лютик и движется вперёд. Он вертится вокруг оси и замечает удобно поваленное дерево, тут же на него усиживаясь. После десяти с лишним часов на ногах хочется лишь покоя и умиротворения, и не стоит забывать о полученной с утра травме. Есть в этом всё-таки определённая романтика. Лютик мечтательно вздыхает и вешает чехол с лютней на упругую веточку, наблюдая за тем, как ведьмак разводит костёр. Особых навыков тому для этого не нужно — с его-то магическими пальцами. Он просто складывает сухой хворост в круг из камней и жестом выпускает пару искр, тут же приятно согревая сидящего в метре от него барда. Лютик вытягивает ноги и издаёт тихий стон, ощущая, как мышцы наконец-то начинают расслабляться. — И кому нужна та клоака в глуши Велена? — прижмурившись и откинувшись назад, счастливо заявляет парень. — У них наверняка все матрасы кишат клопами. А в ночных посиделках у костра определённо есть своё очарование. Геральт хмыкает с удивлённой интонацией, раскатывая свой спальный мешок на другой стороне костра. — А что? — озадаченно отвечает Лютик и утыкается взглядом в сосредоточенного ведьмака. — Ну жаловался я пару раз на то, что камни упираются мне в спину. Что здесь такого? У меня нежная кожа. И, знаешь ли, даже самое приятное имеет свойство приедаться. Лютик вспоминает те отвратительно ужасные две недели, которые они пережили без коммуникаций с внешним миром. Он устал не столько от сна под открытым небом, сколько от компании ведьмака, которого вывести на полноценный диалог получается с периодичностью Беллетэйна. То бишь, раз в год, поэтому Лютик уверен, что у него ещё всё впереди. — Кроме того, будем откровенны, Геральт, кому нужна такая неблагодарная публика? Они поскупились бы даже на один жалкий прокисший помидор. Поэтому, да, дорогой ведьмак, уж лучше отдохнуть здесь на полянке, чем на одной земле с этими… За время красноречивой тирады Лютика Геральт успевает уместиться на другом поваленном дереве. Глаза цвета растоплённого золота прожигают беспечно лепечущего барда с особым выражением то ли смирения, то ли тихого раздражения. — … Необразованными болванами, разговаривающими лишь на языке насилия, — Лютик закатывает глаза и нежно потирает ладонью бедро, где за штаниной расцветают крохотные красные точки. — Сам посуди… — Бард, — вдруг музыканта прерывают и он, опомнившись, вскидывает голову на сгорбившегося на толстом стволе дерева Геральта. — Да? — голосу Лютика не занимать энтузиазма. — Захлопнись. Лютик вновь скрещивает руки на груди и хмурится, подтверждая факт своего недовольства громким едким хмыком. — Отрадно знать, что ты себе не изменяешь, Геральт, — бубнит он. Плотва отрывается от увлекательного занятия общипывания ранее неизведанной травки и стукает копытом по небольшому валуну. — Спасибо, дорогая, — со всей искренностью Лютик благодарит новоявленную поддержку и неловко поклоняется со своего места. — Я всегда знал, что эта мрачная задница порой действует и на твои стальные лошадиные нервы. Лютик — создание неприхотливое. Собеседник в виде лошади тоже, как говорится, собеседник. К тому же, не особо отличающийся от одного набившего оскомину своей немногословностью ведьмака. — Передай своему хозяину, что он мог бы проявить малюсенькую капельку уважения к своему самопровозглашенному зазывале, — бард продолжает издавать недовольные звуки между вдохами, потому что у всех есть лимит терпения. Упомянутый хозяин саркастично вскидывает одну бровь, упираясь локтями в плотно обтянутые кожаным материалом бёдра. Лютик всю эту неописуемую, — стоит признать, Геральт сексуальный сукин сын, — красоту изучает с интересом. Тем более, что настроение ведьмак портить умеет отменно, а Лютику необходимо как-то взбодрить свою чувствительную душевную организацию. К тому же, тот в тёплом освещении костра выглядит до скрежета зубов трогательно (от слова «трогать», потому что очень хочется). — Я сам передам тебе своё сообщение, — с гаденькой ухмылкой отвечает Геральт, подкидывая в костёр — и фигурально, и действительно, — немного хвороста. — Хочешь уважения — отсоси. Лютик… Пародирует выбросившуюся на берег реки рыбу. Он открывает и закрывает рот, весь как-то приосанивается и утыкает взгляд в землю. От рычащей интонации вдоль спины роем проносится стадо мурашек, а во рту отчего-то пересыхает, как у заплутавшего в пустыне бедолаги. Бард и подумать не мог, что Геральта интересуют подобные услуги со стороны своего спутника. Он был стопроцентно и бесповоротно уверен в том, что во вкусе ведьмака лишь аппетитные и приятные холмики женских фигур, а не… Раздражение мигом уносится так быстро, что Лютик забывает о своей обиде. Теперь он лишь обескуражен и, чего греха таить, окрылён приятным чувством предвкушения. Не ему судить, в конце концов, о выборе половых партнёров. Он и сам не стеснялся при любом удобном случае пустить на величественную фигуру Геральта слюнки. Вообще-то, пускал он их с самого первого дня в Посаде. Однако возбуждённый тогда мозг не смог придумать ничего, кроме отвратительно неловкого «Не заставляй ждать человека с булкой в гульфике», что его планы на ведьмака перечеркнуло раз и навсегда. Однако же, как оказывается, Мелитэле смилостивилась над ним, и мало того, что Геральта интересует он (его рот, если конкретно. Лютик не думает, что в этом контексте существует какая-то особая разница между полами), так тот ещё и сам сделал первый шаг! Пусть время он подобрал, без сомнения, странное и мало подходящее, но не так давно бард рассуждал о ведьмачьем чувстве такта, так что изъявлять претензий он, естественно, не будет. Лютик встаёт и на негнущихся ногах обходит костёр. Он спотыкается о корень дерева, потому что его неприкрытый взгляд прикован к южной части тела Геральта. Тот же наблюдает за движениями барда с ярко читаемым замешательством на лице, оставаясь восседать на своём месте незыблемой скалой. — Ну если другого способа нет… — бормочет Лютик себе под нос, разминая затёкшие ладони. Он перешагивает через разложенный на земле спальный мешок. — Что ты делаешь? — с подозрением хмурится Геральт, выпрямляясь. Он щурит свои яркие глаза и склоняет голову на бок, словно заинтересованная в чём-то собака. Или волк. Да, волк определённо подходит больше. Лютика бросает и в жар, и в холод, когда он останавливается в шаге от ведьмака. В юношеском сознании мечутся миллионы идей и завлекающих тактик. Всё-таки, к восемнадцати годам у него есть какая-никакая репутация, которую нужно поддерживать. — А на что похоже? — он в буквальном смысле заставляет свои подрагивающие губы расплыться в отчаянной имитации сексуальной улыбки. Нельзя упускать подобный подарок благосклонных богов своей нервозностью и волнением. — Добиваюсь уважения. Лютик опускается на колени и оказывается на одном уровне с совершенно не впечатлённым выражением на лице Геральта. Тот так и продолжает выглядеть до возмущения озадаченным. Бард опускает взгляд и с досадой отмечает, что у Геральта всё ещё не стоит. Ничего, решаемая проблема. — Ты серьёзно? — вопрошает, хмыкая, ведьмак. Он хмурится и на мгновение опускает взгляд вниз. Лютик жадно облизывает губы и, словно невинная девица, неуверенно оглаживает напряжённые бёдра Геральта. Подобным нуждающимся взглядом обычно бедняки проводят караван торговцев едой, и именно так бард сейчас на ведьмака и смотрит. К чёрту гордость и к чёрту самоуважение, барда уже давно одолевают мыслишки самого разного характера. Не помогает и тот факт, что Лютику не доводилось нежиться в тёплых любовных объятиях уже вторую неделю подряд. В нём скопилось слишком много энергии и похоти, слишком. Стоит проворным пальцам барда пасть на ремень брюк ведьмака, как изящные ладони тут же оказываются накрыты чужими мозолистыми руками. — Лютик, это была шутка, — недорычит Геральт, сильно сдавливая кожу барда. Он хмурится, но без гнева, щурится, но без раздражения. Музыкант решает, что с этим можно работать, и вопреки хватке Геральта и в принципе наперекор здравому смыслу, тянет за шнуровку брюк. Первая преграда на пути к мечте падает. Успех. Как говорится: если начал — не отступай, а Лютик с этим девизом идёт об руку всю жизнь, и всецело к нему прислушивается. Геральт где-то сверху издаёт измученный вздох — он так обычно вздыхает, когда клиенты описывают слишком много подробностей, не относящихся к природе чудища. — В жизни не слышал, чтоб ты шутил, — отмахивается Лютик и всё-таки одерживает победу в этом неравном бою. Руки ведьмака словно против воли разжимаются и позволяют ему расстегнуть ремень. — Прозвучало скорее как предложение. Или приказ. Я его с радостью приму или исполню. — С радостью? — вздёргивает бровь ведьмак, голос которого одним лишь чудом не срывается на хрип. Лютик не может взять в толк, что же его так удивляет. В конце концов, он же часто слушается Геральта. Даже в мыслях слова звучат как самая наглая ложь, и бард от них решает тут же отмахнуться. Перед ним находится куда более интересное занятие, и бесполезные погружения в думы явно ему уступают. — Мхм, — кивает он в ответ и поддевает пальцами края брюк, спуская их вниз, насколько этого позволяет восседающая на бревне ведьмачья задница. — Ну ты поможешь мне или как? Геральт на миг отводит яркие глаза в сторону и чертыхается сквозь плотно сжатые зубы. Лютик усмехается. У него в груди всё трепещет, стоит тому приподняться и позволить стянуть брюки вместе с нижним бельём к бёдрам. Лютик облизывает губы, словно перед самым аппетитным пиром, и с тревогой, но не без желания, плотно обхватывает полу-стоящий член ладонью. Он умер и попал в рай, он спит и ни за что не хочет просыпаться. Геральт хрипит что-то над ухом, но кого это волнует? Слова застревают в горле, стоит стволу с интересом задёргаться в ответ на приятные поглаживания. Бёдра ведьмака напрягаются, а ладони в тисках сжимают бревно, и Лютику на мгновение кажется, что он видит падающие на землю мелкие щепки. Спустя совсем жалкие мгновения член Геральта твердеет, заявляя о полной готовности, а на красную головку просачивается первая капля влаги. Её до одури хочется попробовать, узнать, какой же он всё-таки на вкус — ведьмак. Лютик никогда не славился выдержкой и себе в желании он не отказывает: наклоняется ниже и для удобства шире разводит колени на земле. Он даже не издевается над Геральтом (хотя порыв мести в мыслях проскальзывал), просто тут же присасывается к головке губами и слизывает соленую капельку языком. На вкус тот оказывается таким же, как и все другие члены, имевшие счастье побывать во рту барда. Было их, конечно, немного, но с чем сравнивать у него есть. Только, пожалуй, член Геральта порядком больше предыдущих конкурентов, и Лютику всенепременно нужно будет поинтересоваться, влияют ли мутагены на столь завидный размер. Ведьмак выдерживает стоическое молчание, такое, что даже самые талантливые партизаны могли бы ему позавидовать. Лютик медленно опускается всё ниже и ниже, блаженно игнорируя недовольства протестующего горла. Он уже почти успевает заглотнуть три четверти разгорячённого органа, как его тут же, несмотря на возмущённое мычание, за волосы оттягивают наверх. Бард жмурится и откашливается, героически выдерживая долгий взгляд Геральта. Ведьмак по-прежнему ничего не говорит, только щурится и так же молча изучает его влажные от слюны губы. Его хватка в каштановых волосах довольно уверенная, но не грубая, и Лютик переводит взгляд на поблескивающий от слюны член. Парень жадно облизывается и вновь встречается со взглядом ведьмака. Лютику очень хочется узнать, вокруг чего вертятся мысли напряжённого ведьмака. Однако, он не успевает сказать и слова, как рука принимается настойчиво тянуть его вниз. О, Боги, да. Бард громко стонет через приоткрытые губы и с восторгом закатывает глаза. Его пальцы сильнее вжимаются в твёрдые мышцы на бёдрах Геральта. Лютика ведёт только лишь от осознания того, что ведьмак лично наставляет его продолжать. В этот раз Лютик не мелочится, тут же заглатывает половину и быстро опускается, наслаждаясь солоноватым привкусом и привычным, но куда более ощутимым запахом тела Геральта. Мышцы рта сводит судорогой, но бард не отступает, опускается так глубоко, что его нос касается грубых светлых волосков на лобке. Возможно, он даже не сдерживает жалкого скулежа, но об этом никому знать не обязательно. Лютик перемещает ладонь с бедра ведьмака и тут же обхватывает свой член сквозь мягкую ткань брюк. Мелитэле, каким же гениальным решением было надеть именно их: напяль он грубые, но аппетитно обтягивающие штаны, он бы всенепременно расплакался прямо с членом во рту. Ладонь Геральта, тем временем, грубее зарывается в его волосы, но не двигается, не побуждает к действию. Лишь служит приятным напоминанием о том, что ведьмак всецело одобряет действия Лютика и жаждет продолжения. Бард тут же выпускает колом стоящий член изо рта и закашливается, но от своей цели не отступает. Горло дерёт и выступления на следующие пару дней придётся отменить, но парень уверен, что Геральт его поймёт. Лютик сжимает в кулаке мягкую кожу и проводит по ней вверх и вниз, не позволяя ведьмаку расслабиться. Короткие ногти Геральта приятно почёсывают затылок, и Лютик, сжимая себя сквозь ткань брюк, вновь готовится всецело посвятить себя воздаянию не иначе выкованному богами телу, как рука вновь тянет его наверх. Лютик недовольно и громко мычит, однако Геральт надавливает на его затылок и вынуждает уткнуться лицом в его плечо. Такое развитие событий его, естественно, не устраивает: материал нагрудника холодный и твёрдый, поэтому бард тут же утыкается носом ведьмаку в шею и глубоко втягивает носом воздух. По бледной коже Геральта скатывается капелька пота, и кто Лютик такой, чтобы отказать себе в удовольствии слизнуть её языком? — Блять, — сипит ведьмак, положивший подбородок на удобно подставленное плечо. Бард уже видит звёзды перед глазами, голова кружится от умопомрачительного желания, заполонившего каждую клеточку тела. Геральт сильнее прижимает парня к шее, а свободная его рука тянется вниз и уверенным движением стягивает брюки Лютика, тут же спадающие к коленям. Тело барда пробивает судорогой от лизнувшего кожу воздуха, и парень тихо стонет в шею ведьмака. Горячая ладонь, пробравшаяся под нижнее бельё и обхватившая каменно-твёрдый член, заставляет Лютика ахнуть и громко застонать. Он искренне надеется, что в этом лесу они единственные, кто решил устроить здесь привал. Впрочем, Геральт наверняка бы заткнул его рот, если бы того требовала ситуация. Мысль оказывается донельзя возбуждающей. — Пожалуйста, — всхлипывает Лютик в кожу ведьмака и крупно вздрагивает. Мелкие камешки больно впиваются в колени, но к чёрту их и к чёрту все разумные мысли. — Сплюнь, — полурычит-полухрипит Геральт, убирая ладонь от его члена (опять-таки, если Лютик и скулит, то это останется в анналах истории) и подставляя её ко рту барда, которого он за волосы вновь дёрнул назад. Лютику не нужно повторять дважды, он, как оказывается, умеет быть послушным. Парень тут же облизывает подставленную ладонь и щедро на неё сплёвывает. Чего он не ожидает, так это того, что Геральт притянет его голову за волосы к себе и буквально вгрызётся в его губы поцелуем. Никаких разумных мыслей не остаётся совершенно. В сумраке ночного леса Лютик может лишь стонать в чужой рот, стоит ведьмаку властно обхватить его член ладонью и без стеснения начать грубо надрачивать. Лютик сходит с ума, ему жарко и ему не остаётся ничего, кроме как упираться руками в бревно, на котором сидит ведьмак, и изо всех сил стараться издавать не слишком уж громкие звуки, которые, впрочем, Геральт с жадностью ловит своими губами. Его язык, протискиваясь через неплотно сжатые губы, обжигает и доводит до безумия. Лютику не хочется больше ничего от этой жизни, лишь бы всегда чувствовать как его нижнюю губу так жадно прикусывают и всасывают. — Геральт, — вновь хнычет бард, стоит только ведьмаку оторваться от него на мгновение, не переставая, тем не менее, водить по его разгорячённому органу рукой. — Потерпи, — сипит ведьмак голосом, которого Лютику ни разу слышать ещё не доводилось, но от него в мозгу что-то взрывается и заставляет тут же активно закивать. А в следующее мгновение Лютик в буквальном смысле теряет связь с происходящим. Похоже, Геральт решает взять дело в свои руки, потому что бард неожиданно оказывается в лежачем состоянии — судя по высокой листве перед глазами и мягкому материалу спального мешка под спиной. Ведьмак не заставляет себя долго ждать и тут же оказывается сверху. — О, Боги, Пресвятые груди Мелитэле, — лепечет Лютик, ожидающе ёрзая на месте, когда Геральт для удобства спускает его брюки ниже. — Я… Геральт… Т-ты… — Тш, — ведьмак тут же его затыкает, устраиваясь меж его разведённых ног. — Помолчи хоть сейчас. — Ясно. Да. Я могила. Я буду молчать столько… Предложение тут же прерывается громким стоном, стоит Геральту к нему прижаться и ладонью обхватить оба члена. Вторая рука ведьмака упирается в спальный мешок у головы Лютика, и бард, словно пытаясь найти хоть что-то, что может помочь ему сохранить рассудок, тут же обхватывает пальцами его запястье. — Ммм, — мычит Лютик, запрокидывая голову назад. — Пожалуйста, я… Я буду молчать. Не останавливайся, Боги, Геральт, прошу, не… Ведьмак без слов тут же затыкает его поцелуем. В этот раз Лютик не жалуется, и если Геральт возьмёт в привычку заставлять его молчать именно так, то, видят Боги, он начнёт разговаривать даже во сне. Язык ведьмака вновь скользит по губам, и Лютик без протестов их тут же приоткрывает, позволяя ему протиснуться внутрь. Бард в блаженстве закрывает глаза, толкается бёдрами навстречу кулаку и с каким-то сожалением отмечает скапливающийся внизу живота горячий узел. — Гер-Геральт, — заикается Лютик, поворачивая голову в сторону и кося взгляд вниз. Вид ведьмака, стоящего на коленях меж его ног и грубо надрачивающий оба члена одновременно, Лютика будет во снах преследовать ещё долго, и он даёт себе мысленное обещание когда-нибудь довести Геральта вновь. — Я т-так… Скоро, — голос барда сиплый и обрывистый, из уголка губ скатывается слюна, но Лютику настолько монопенисуально, что он готов расплакаться от удовольствия прямо здесь и сейчас. Геральт рычит что-то неразборчивое в его щёку и перемещает свободную ладонь на челюсть Лютика, поворачивая к себе лицом, и вновь вгрызается поцелуем в его уже порядком опухшие губы. Если бы ещё вчера Лютику сказали, что грозный и холодный ведьмак настолько неровно дышит к поцелуям, он бы рассмеялся лжецу в лицо и сочинил бы про его матушку вульгарную балладу. У барда не остаётся никаких более способов предупредить Геральта о скором окончании их взаимного наслаждения. Он лишь крупно дрожит и с изрядной силой вжимает колени в бока ведьмака, руками обхватывая его плечи. Темп кулака ускоряется, а сама ладонь сильнее сдавливает члены, заставляя искры взрываться перед глазами Лютика. — Я сейчас… Я… Геральт, — скулит бард, пальцами сжимая стальной материал брони. Геральт недовольно рычит и грубее обхватывает его челюсть, собственнически просовывая меж его губ свой язык, и это становится последней каплей для Лютика. Лютик дрожит, скулит и стонет в чужой рот, позволяя ведьмаку слизать каждый жалкий звук, когда его тело в буквальном смысле пробивает самой настоящей судорогой. Воздуха не хватает катастрофически, Геральт на славу позаботился о том, что из-за поцелуев его в груди не останется совершенно, поэтому Лютик лишь хнычет, пачкая ладонь и свой дублет белыми каплями. Грубые надрачивания продолжаются ещё с минуту, пока бард отчаянно старается наполнить лёгкие так необходимым кислородом, а Геральт продолжает порыкивать и пыхтеть на его ухо. Лютик постанывает и вздрагивает, когда чужая ладонь наконец-таки отпускает его чувствительный орган из тисков, а ведьмак над ним крупно вздрагивает и носом утыкается куда-то ему в область виска. Бард переводит взгляд вниз и недовольно цокает. Дублет безбожно испорчен, весь заляпанный белыми каплями. Но на большее недовольство Лютика просто-напросто не хватает: он ощущает самую приятную усталость из всех возможных, а глаза сами прикрываются под влиянием сладостного удовольствия. — Ну что? — бормочет Лютик, приподнимая бёдра, когда Геральт начинает натягивать на него брюки. — Заслужил я уважения или как? Сверху слышится сыто-довольный смешок. — Пока не решил, — тихо отвечает ведьмак и чем-то шуршит. Лютику, честно говоря, катастрофически плевать, что там происходит. Хоть загляни к ним сейчас в лагерь гуль — он не сдвинется с места. Он умрёт счастливым. — Нужно будет ещё проверить. — Ммм, — бормочет Лютик, чувствуя как чужое тело плюхается рядом с ним и по-хозяйски переворачивает его на бок. — Да, согласен. Проверим как-нибудь. За спиной ощущается твёрдая грудь и Лютик, словно пытающийся устроиться на месте кот, удобнее к ней жмётся. Он слишком устал для того, чтобы формулировать красноречивый ответ, поэтому бард лишь позволяет себе насладиться послеоргазменной негой и измученно прижаться к чужому телу. — В следующий раз можешь меня послать на хер, — сонно хихикает бард, но Геральт тут же закрывает его рот ладонью. — Спи, — уха касается тихий шёпот. Лютик недовольно сопит, но расслабляется и действительно проваливается в сон.