Допрос с пристрастием

      Где-то под Сталинградом, в маленькой промозглой комнатушке, едва освещённой тусклым светом керосиновой лампы, царила ледяная тишина, давящая тяжёлым свинцом на грудь. СССР, собственной персоной, с каменным лицом сидел напротив пленного рейхсканцлера, Третьего Рейха. Мороз проникал сквозь стены, превращая дыхание обоих мужчин в облака пара. Ветры свистели за окном, поднимая снежные вихри, словно злые духи, что высасывали последние капли тепла из любого, кто осмеливался задержаться на этой дикой земле.       Советы, рослый мужчина с глубокими, проницательными глазами, молча всматривался в бледное лицо пленного. Грубые черты лица ещё больше подчеркивали рваные шрамы, безжалостно вырезанные войной, пересекавшие его кожу. Рейх, сгорбившись на деревянном стуле, был измучен; ранее чистая форма покрылась грязью и кровью, а кожа — серым налётом от холода и усталости. В уголке его рта запеклись багровые капли крови. Однако голубые глаза сохраняли надменное безразличие, ясно давая понять, что он вовсе не напуган и не собирается сотрудничать.       Союз говорил медленно, его голос был тихим, но в нём чувствовался глухой, подавленный гнев, который он пока держал под контролем:       — Рейх, ты ведь прекрасно понимаешь, в каком дерьмовом положении ты сейчас находишься, — в его голосе не сквозило угрозой, это была лишь констатация факта. — Так что, может, пора перестать вести себя как ребёнок и начать говорить?       У немца скрежетало на зубах от дикого мороза, на редких и длинных ресницах мелкими крупицами оседал иней, но он упорно продолжал молчать, исподлобья со всевозможным гневом вглядываясь в чужие глаза.       — Начнём с простого, — не дождавшись полноценной реакции, русский продолжил. — Сколько у вас осталось людей на передовой? Сколько солдат ты послал на смерть в этом проклятом морозе? — Союз наклонился вперёд, скрестив руки на коленях, и продолжал холодно сверлить немца взглядом.       Едва заметно усмехнувшись, Рейх хрипло ответил:       — Ты идиот, Совок, если всерьёз думаешь, что я хоть что-то тебе скажу, — его голос был резким, но слабым, почти теряющимся в ледяной тишине комнаты. Перед глазами плыло, вместо ясных контуров окружавшей его реальности, он видел лишь размытые пятна, словно краски на выцветшем полотне. Его измученное тело бесконечно дрожало от каждого порыва холодного ветра, проникающего через всевозможные щели. Щёки пекло болезненным румянцем, обжигаемые ледяным воздухом. Ему безумно сильно хотелось спать — просто прикрыть свинцовые веки прямо здесь, на этом скрипучем деревянном стуле, хотя бы на несколько минут.       Комната была мрачной и пустынной, с холодными, каменными стенами, на которых тускло отражался свет, отбрасывая зловещие тени. Пол казался твёрдым и ледяным, и каждый шорох эхом раздавался в этом холодном, почти безжизненном помещении.       — Рейх, — Советский Союз неожиданно поднялся, и его массивная фигура сразу выделилась на фоне тесного помещения. Он сделал два быстрых, широких шага вперёд, оказываясь прямо перед пленником. Высокой грозной тенью нависая над изнеможённым нацистом, его взгляд был полон суровой решимости. — Я даю тебе последний шанс для содействия, иначе...       — Нахуй иди, коммунист сраный, — с неожиданной резкостью и презрением выплюнул Третий. Слова сорвались с его уст грубо и дерзко, что совсем не походило на обычно сдержанного мужчину. Но казалось, что невыносимая усталость и отчаяние сумели прогнуть даже его, отбросив прочь привычное самообладание и обнажив истинные эмоции. — Делай со мной что хочешь — бей, режь, но я никогда не предам свою страну.       — Жаль, что ты неизменно выбираешь худший исход, — с разочарованным вздохом произнёс Советы.       — Чего... — начал было Рейх, но не успел договорить, как оглушающий удар прервал его. Голова резко откинулась в сторону, и пронзительная боль мгновенно разошлась огненными иглами по острой скуле, отдаваясь глухим эхом в висках.       Русский не собирался останавливаться. Он снова с размаху ударил по лицу пленного, заставив выдохнуть короткий хрип. Кровь потекла тонкой струйкой из его разбитых губ, оставляя во рту отвратительный металлический привкус. Удары звучали как удары молота, сопровождаемые утробным рычанием и жалобным скулежом нациста. Мужчина продолжал бить, действуя методично и жестоко. Его кулак то ударял по солнечному сплетению, то по рёбрам, заставляя Третьего сгибаться пополам от невыносимой боли. Его тело постепенно сдавалось под натиском тяжёлых рук: мышцы напрягались, а затем резко обмякали от болезненного шока.       СССР неожиданно застыл, сжатая ладонь, измазанная чужой кровью, замерла в воздухе, когда в голову пришла неожиданная и до ужаса мерзкая мысль. Он резко выпрямился, отступив на шаг назад и окинул взглядом мелко трясущегося немца, который беспомощно повис на верёвках, удерживающих его на стуле. Кровь тонкими, горячими ручейками стекала по его лицу, сливаясь с потом и слезами. Но, несмотря на всё это, Рейх не выглядел сломленным. В его сознании продолжала тлеть гордость — последний оплот, который он не позволит разрушить.       Медленно вытирая кровь со своих рук, он изогнул уголки губ в едва заметной ухмылке. Советы прикинул, что сможет добиться от пленного всего, чего захочет, но нужно было сменить подход.       Физическая боль для таких, как он, не преграда, — мелькнуло в голове у славянина, когда он смотрел на измотанного, но упрямо сопротивляющегося врага. — Но как насчёт того, чтобы ударить по самому дорогому, что у него осталось?       Медленно, нарочито не спеша, он наклонился ближе к пленному, от чего тот почувствовал его горячее дыхание.       — Думаешь, я остановлюсь на этом? — тихо прошептал Союз, и его единственный глаз угрожающе сверкнул золотом. — Есть вещи, которые причиняют гораздо больше боли, чем обычное избиение или изнуряющие пытки. — СССР остановился на долю секунды, заглядывая в покрасневшие от слез и холода глаза. — Особенно для такой высокомерной суки вроде тебя, Рейх.       — Что... ты несёшь, Mistkerl?— с трудом выдавил немец, удивлённо прищурившись.       Неопределённо хмыкнув, СССР опустил взгляд на потрёпанный и местами порванный китель. Без церемоний он вцепился в грязную одёжку и резким движением сорвал её, заставив чёрные пуговицы разлететься по бетонному полу. Оголив побитую, но очень даже упругую грудь, под возмущённый крик, он прижался носом к точёной шее, попутно притянув к себе растерянного Рейха.       — А знаешь... — находясь совсем рядом с сонной артерией, Союз внезапно опалил тонкую кожу жаром, заставив нациста покрыться мурашками. — Меня даже заводит твоя напускная гордость.       — Интересно, насколько громко ты будешь стонать, когда я возьму тебя?       От таких слов Третий застыл, сердце ухнуло в пятки; он резко переменился в лице: брови свелись к переносице, а острые зубы заскрежетали от подступившего гнева.       — Ты... чёртов ублюдок, что ты творишь?! — возмущённо прокричал немец, судорожно стараясь отстраниться от Советов. Он яростно замотал головой, отказываясь принимать происходящее.       — Я собираюсь выбить из тебя информацию любым способом, так что упирайся сколько хочешь, я всё равно добьюсь своего, — заявил мужчина, рывком подняв Рейха на ноги и поставив его перед собой.       — Советую не бесить меня, паскуда. Твоя жизнь сейчас полностью в моих руках, — заметив, как немец заметно стушевался под осознанием того, что сейчас может произойти, СССР удовлетворённо усмехнулся.       Рейх запоздало дернулся в сторону, пытаясь вырваться из крепкой хватки, но его удержали и, под испуганный вскрик, прижали к ближайшей стене. Шершавая поверхность бетона сразу же неприятно оцарапала промерзшую кожу лица, а чувство всепожирающего ужаса пробирало до костей.       — Страшно? Это хорошо, — злой смешок раздался прямо над ухом, когда русский наклонился ближе к забитому в угол врагу. — А то я смотрю, слишком ты зазнался, дорогой.       Грубые руки опустились ниже, соскользнули с напряжённой спины, прошлись по ровной линии позвоночника и почти нежно помяли узкую талию. Третий резко встрепенулся, опомнившись, и снова забился в попытке выбраться, за что получил звонкий и отнюдь не нежный шлепок по заднице. Он громко взвизгнул, а его щеки вспыхнули густым румянцем от совершенно неуместного смущения. Довольно хмыкнув, Союз принялся гладить и сжимать пострадавшее место.       — Не переживай, — почти по-доброму произнёс коммунист, медленно приспуская на нём потрёпанное галифе. — Как только ты скажешь то, что мне нужно, я тут же прекращу. Так что, ты в любой момент можешь остановить это.       — Ты не посмеешь... — охрипшим голосом выдавил немец.       — О, ещё как.       Рейха всего затрясло, он был сейчас так слаб, что был совершенно не в состоянии как-либо сопротивляться или хотя бы огрызаться; перспектива получить ещё больше увечий его не слишком привлекала. Всё, что происходило с ним последние несколько дней, казалось, достигло своего пика, и он считал, что хуже быть уже просто не может.       По крайней мере, до этого момента.       И теперь он был вынужден поддаться, выпячивая бёдра назад, когда его насильно потянули и заставили раздвинуть ноги шире. В тонкой хлопковой рубахе, спасение от пронизывающего холода приносили лишь чужие горячие руки, которые с неподдельным энтузиазмом мяли и растирали его тело.       — А ты, оказывается, умеешь быть паинькой, — удовлетворённо произнёс Союз, в то время как его ладонь неспешно поглаживала мягкую кожу на поджарой груди, а другая медленно исследовала напряжённый живот. — ...Ты заметно изменился, за это время, — добавил он задумчиво, погружённый в свои мысли.       — Скольких ты успел уважить этой задницей, а? Сколько стран побывало в твоей койке? — в его голосе проскользнула жгучая, но старательно подавляемая ревность, хотя, по сути, к кому? К нему? Бред же.       Услышав это, Рейх возмутился так сильно, что на мгновение забыл о своём беспомощном положении. Как этот колхозник смеет говорить о нём такое, о рейхсканцлере, о Великогерманском Рейхе!       Умудрившись вывернуть руку и немного повернуть голову, он ухватил русского за крепкое плечо и, с глубочайшим презрением взглянул в его глаза, сжимая непослушными пальцами плотную ткань зимней одежды.       — А что тебя так задевает, дорогой? — прошипел немец сквозь стиснутые зубы, тонкие губы насмешливо расползлись в злом оскале. — Что ты не стал тем единственным, кому я мог бы отдать своё сердце и душу?       Видя, как глаза коммуниста опасно сузились, а шершавые руки больно сжали его израненную поясницу, Рейх внезапно осознал, что ляпнул лишнего. Тонкая грань между его дерзостью и гневом Союза, казалось, была разорвана на куски. Почувствовав острую боль в спине от стальной хватки, немец с злорадством понял, что его слова попали прямо в цель, вскрыв старые раны.       — И как? Понравилось? — холодно и отчуждённо произнёс Советы, когда широкая ладонь плавно соскользнула с аккуратной груди на шею, после чего агрессивно и решительно сжала её.       Союз душил с абсолютным безразличием на лице, не выдавая никаких эмоций. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, словно он и не видел, как немец, охваченный агонией, тщетно пытался вдохнуть, его тонкие пальцы беспомощно скользили по тяжёлой руке, которая крепко сжимала его горло.       — ...lass m-mich g...gehen, — хрипло, с натугой выдавил из себя нацист, царапая грубую кожу руки русского.       Опомнившись, СССР мгновенно отпустил едва дышащего врага, однако гнев и непонятно откуда взявшаяся обида никуда не отступили. Пока последний задыхался и мучился приступом надрывного кашля, Союз, не теряя времени, решительно приспустил свои брюки и грубо раздвинул чужие бёдра. Раздался громкий вскрик, когда он прижался к нему, проводя собственным внушительным органом по резко сжавшемуся кольцу мышц. Немец застыл в немом ужасе, его дыхание вновь сбилось, но горячий и влажный член лишь скользнул между небольших бёдер, дразня и раздражая чувствительную кожу.       — Брось, расскажи, каково это, — всё так же равнодушно произнёс славянин, надавливая большим пальцем на маленькую дырочку и слегка оттягивая розовую кожицу в сторону, готовясь войти внутрь. — Каково это — изменять человеку, который ради тебя был готов на всё? Каково это — подкладываться под всех подряд, когда любимый ждёт тебя?       — Союз...       — Заткнись.       В один миг пронизывающая, острая боль разошлась по всему телу, когда здоровенный член всё-таки прорвался сквозь тугие стенки заднего прохода, без предупреждения начиная вколачиваться в неподготовленное нутро, разрывая мягкие ткани. Рейх взвыл от боли, новый истошный крик вырвался из его груди. Горячие слёзы бурной рекой брызнули из глаз, пока липкая кровь тонкой струйкой стекала по дрожащим ногам, капая на пол. Его покрасневшее лицо грубо вдавили в шершавую стену, смешивая кровь с кипящими слезами.       — Теперь ты понимаешь, каково было мне? Понимаешь?! — надрывным воем разошёлся СССР, швырнув пленного спиной на холодный пол, дабы отчётливо слышать каждый сдавленный всхлип и видеть каждую эмоцию на этом поганом лице. Он закинул его костлявые ноги себе на плечи, вновь заходясь в бешеном темпе. Вглядываясь в эти до боли знакомые глаза, он снова занёс руку для удара. В ответ Рейх весь сжался, зажмурился, а потом, вопреки самому себе, из последних сил потянулся к его губам, вжавшись в русского что есть силы.       По спине Союза прошёлся давно забытый трепет, и его рука невольно опустилась, когда мучительные и обжигающие слёзы, смешанные с кровью, солёными струйками стекли ему на губы. Не дав себе ни единого ответа, Советы сам крепко прижал его к себе и жадно, остервенело впился в чужие уста, ловя губами каждый приглушённый хрип и вздох. Позволяя себе перейти на более спокойный темп, вслушиваясь в тело под собой.       Опершись одной рукой о пол, он, не смея прерывать поцелуй, приподнялся, меняя позу. Удобно устроившись, СССР настойчиво притянул немца к себе на колени, нежно придерживая его ладонью за влажную макушку. Всё так же, продолжая целовать его приоткрытый рот, он ласково огладил затылок и со смешанным чувством ощутил мелкую дрожь. Успокоив бешено бьющееся сердце, мужчина вновь нежно толкнулся в него. Эта неожиданная мягкость, словно появившаяся из ниоткуда, совершенно не соответствовала всей обстановке, но всё же сохраняла странную правильность в происходящем.       Было больно, страшно, отвратительно и... стыдно. Рейх и сам не мог понять, что конкретно он чувствовал сейчас, когда его осторожно придерживали за поясницу и мягко, неторопливо толкались внутрь его тела. Вероятно, это чувство можно описать как глубокое отчаяние.       — Как же я ненавижу тебя, — хрипя, произнёс русский, совершая последние рваные толчки, с силой вгрызаясь в точёную шею. Нацист, смирившись, едва заметно дрогнул, опустил усталую голову на широкое плечо и с трудом сдерживал горькие слёзы.       За окном всё не утихал ревущий февральский ветер.