Портрет

Серое помещение давит. Пиноккио успел привыкнуть к серости, но сейчас она ощущается особенно едко: липкий мрак, плети тумана. Пиноккио шагает в объятия Джеппетто без тени сомнений и чувствует, как тянет, режет и жжёт в районе груди. Он чувствует, как пальцы с усилием врываются внутрь и сжимают едва успевшее стать живым сердце – непослушное, вольное, смелое. Осколками угасающего сознания и туманного зрения Пиноккио видит, как трепещущий механизм вставляют в безмолвную куклу. Кукла вздрагивает, снова и снова, пока не распахивает глаза – карие, пышущие вновь всколыхнувшейся в них жизнью. Лицо – без тени полюбившихся ему веснушек – искажается, морщится, а затем застывает в давно привычной расслабленности. Мальчик с портрета в кабинете Джеппетто оживает. Мальчик с портрета в кабинете Джеппетто становится им. Он становится мальчиком с портрета. Он становится сыном Джузеппе Джеппетто. Джеппетто улыбается. Джеппетто смотрит мягко и нежно – т р е п е т н о. Так, как никогда не смотрел на Пиноккио, вернувшегося с очередного испытания грязным, исцарапанным и выведенным из строя. Джеппетто касается мальчика с опаской, будто боится ненароком причинить боль. С ним нельзя по-другому. Мальчика с портрета не ломали, не бросали в кислотные ямы и не поджигали, мальчик с портрета не сражался с чудовищами и не возвращал независимость Крата. Он хрупкий, он нежный. Он – Пиноккио злится, внутри печёт – пришёл на всё готовое. Не сделав ни шага, пришёл туда, куда не стремился. Джеппетто трогает кисти рук, чуть сгибает фаланги пальцев, поправляет волосы и ненадолго отстраняется. Любуется. Жадно ласкает глазами каждую чёрточку мальчика. Впитывает в себя. Пиноккио чувствует что-то едкое, но не спешит огорчаться: его Джеппетто тоже ласкал. Его Джеппетто тоже л ю б и л. По телу пробегает волна, и он замирает – успел отвыкнуть. Джеппетто обнимает мальчика и бережно прижимает к себе. «Сынок». Сердце Пиноккио больше не бьётся. Он не чувствует, как оно стучит. Джеппетто, кажется, счастлив. Он слишком долго ждал. Пиноккио распахивает глаза. Он в своей комнате, вокруг – ночь, ни души, а значит, нет ни Джеппетто, ни Карло. Значит, его сердце по-прежнему бьётся. Дурной сон. Джеппетто не поступил бы с ним так. Джеппетто ласкал его, Джеппетто любил его, Джеппетто любит. У Пиноккио болит голова. Может ли тело марионетки болеть? Он находит комнату Джеппетто в темноте – дорога знакома настолько хорошо, что найти её не составило бы труда и в бреду. Приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. Джеппетто спит, его лицо, едва касаясь, освещает пробивающийся из окна тусклый лунный свет. Пиноккио заходит внутрь, встаёт напротив кровати и смотрит, пытаясь разглядеть что-то в ставшем родным лице. Определённо. Нет. Он никогда не видел Джеппетто таким. Таким... Счастливым? Голову сжимает, Пиноккио морщится, но взгляда не отрывает. Надеется. Ночь тянется. Он продолжает стоять и смотреть, пока Джеппетто, наконец, не открывает глаза. Пиноккио вздрагивает и, сам не понимая, от неожиданности или смущения, опускает взгляд. — Сынок? – спросонья голос Джеппетто хриплый и тихий – Пиноккио пробирает до мурашек. Он молчит в ответ и сжимает руку в кулак. Слова застревают в горле, и он едва не давится царапающимся внутри невысказанным. Джеппетто, кажется, считывает его нерешительность, садится в постели и смотрит почти обеспокоенно: — Мой драгоценный мальчик, что случилось? Пиноккио смелее поднимает взгляд, пытается улыбнуться – получается неловко и сдавленно – и делает шаг вперёд, будто спрашивая разрешения. Джеппетто понимает без слов и мягко похлопывает ладонью по кровати, приглашая к себе. Пиноккио послушно садится, а после позволяет себе лечь. В комнате Джеппетто и вправду красивый потолок – он успел выучить его до мельчайших деталей. — Пи, – зовёт Джеппетто, и Пиноккио прижимается к его груди. Не может противиться. — Голова болит, – жалуется он. Джеппетто по-доброму усмехается, – не верит, что механика может болеть, – гладит по голове, перебирает волосы и шепчет что-то успокаивающее: Пиноккио не разбирает, что именно, но предполагает, потому что сердце замедляется, а дышать становится легче. В эту ночь они засыпают вместе, а Джеппетто по-отцовски прижимает его к себе. Пиноккио надеется, что сможет забыть, как выглядит потолок. Надеется, что не придётся вспоминать. Утро встречает его бьющими по подоконнику каплями дождя. На месте Джеппетто – смятая постель, которая, кажется, ещё хранит тепло его тела. Пиноккио утыкается лицом в подушку и глубоко вдыхает. Кровать Джеппетто кажется ему безграничной, он теряется в складках белой простыни и неровностях одеяла. Гремит молния, и Пиноккио вздрагивает, совершенно не желая вставать. По ощущениям, он пролежал в кровати целую вечность. Ближе к обеду Джеппетто заходит в комнату и смотрит устало: под глазами – тени синяков, на руках – едва заметные пятна, на лице – ни тени улыбки. Джеппетто не улыбается. Он не улыбается, глядя на Пиноккио. — Думал, заглянешь в кабинет, – пружины внутри вздрагивают, – посмотришь на работу. Тебе всегда нравилось. — Ты хотел, чтобы я зашёл, – Пиноккио не спрашивает – утверждает. Расстраивается что Джеппетто заметил только сейчас. – Прости, – извиняется, скорее, по привычке, потому что понятнее и проще, хотя знает, что Джеппетто не огорчён. Пиноккио ненавидел смотреть на создание марионеток. Он встаёт и следует в кабинет. Внутри по-прежнему неспокойно, но всё меркнет, когда он вновь лицом к лицу сталкивается с портретом Карло. Пиноккио останавливается. Карие глаза смотрят свысока – портрет в самом деле висит выше его головы. «Мне никогда не дотянуться, пап?» Пиноккио каждый день прямо или тайно разглядывает Карло до мельчайших деталей и замечает, что сам гораздо больше похож на Джеппетто. Джеппетто делал его похожим на себя – Пиноккио знает и не признаёт, что выглядит почти точь-в-точь как Карло. Он – уже живой – чувствует себя вымотанным, выжатым и уничтоженным, но всё равно следующим днём пойдёт зачищать город от обезумевших марионеток. Джеппетто так сказал. Джеппетто знает, как будет лучше. Папа никогда не ошибается. — Пускай кто-нибудь нарисует меня, – в один из вечеров просит Пиноккио. Джеппетто моет его спутавшиеся на задании волосы и, кажется, ненадолго перестаёт дышать. Рука, лежащая на голове, замирает, с силой сжимая прядь. Пиноккио не больно, но он чувствует. Провоцирует. Этот вопрос – одна сплошная провокация. — Мой мальчик, – мыло стекает по лицу и попадает в рот. Пиноккио хочет понять, что значит "горько". – Ты моё самое большое сокровище. Джеппетто не нужно врать, чтобы стать человечнее. Это ранит и радует. Пиноккио выдыхает, забыв о неловкой просьбе. Но Джеппетто находит художника. Тот старательно водит кистью по холсту, а Пиноккио без труда сидит неподвижно. Веснушки на портрете вызывают что-то похожее на улыбку. Он никак не научится улыбаться, но Джеппетто тоже выглядит почти довольным, а значит, всё идёт хорошо. Потом портрет пропадает из виду. Пиноккио находит его в одной из комнат, вместе с изображениями пейзажей, еды и исторических личностей. Его лицо – в глазах Джеппетто тот же однотипный натюрморт, где всё находится на своих местах: тут шестерёнка, тут гайка, тут усовершенствованный каркас. Он переплавляет, перекручивает, перекрашивает, разбирает и собирает. «Никто не должен навредить моему сокровищу», – поэтому ты прячешь его здесь? Он долго Пиноккио вновь приходит в кабинет, смотрит на портрет Карло и вскользь думает, как бы сложилась его жизнь, если бы Джеппетто повесил его в своей спальне. Но он висит здесь. В груди что-то снова ноет. Пиноккио всё меньше нравятся его веснушки. Они красивые, – похожие есть и у Джеппетто – но У Карло веснушек нет. Карло пересобрать нельзя, но его можно – тогда почему? Он приходит к Джеппетто утром. — Они тебе нравятся? – встаёт вплотную, загораживая обзор. Джеппетто хмурится и поправляет очки. – Мои... – Пиноккио неловко, он будто плюёт в душу Создателю, но любопытство берёт своё, – веснушки. — Ты мой самый большой шедевр, Пи, – он кивает, кладёт руку на опустившийся подбородок и приподнимает. Пиноккио кивает следом. – От скуки решил заняться глупостями? Пиноккио выбегает из кабинета и по стене сползает на пол. Как стыдно. В руку тычется рыжая мордочка. Он обнимает кошку, зарывается лицом в мех и постепенно приходит в себя. Джеппетто выглядит напряжённым. Уже несколько дней он больше похож на призрака, чем на человека. Проходя мимо двери в его спальню и не решаясь зайти, Пиноккио слышит голос, но не может разобрать ни слова. Ему кажется, что он перестает понимать Джеппетто, и эта мысль пугает до отвращения. Он идёт к Вениньи, но тот лишь смеётся на просьбу достать дешифратор человеческих эмоций. «Люди не то же, что марионетки, compagno. Расшифровать эмоции куда тяжелее, чем волны эрго». Сам же Вениньи читается как открытая книга, и от этого становится только обиднее. Пиноккио пытается поговорить с Джеппетто, но тот отмалчивается или отшучивается. Не доверяет. Пытается утаить, когда у самого Пиноккио для него – душа нараспашку. Если бы у него был желудок, его бы тошнило от надоевшего потолка. Он больше не кажется красивым и скоро начнёт приходить во сне, но Пиноккио изо дня в день смотрит на него. Он готов, готов и на большее, чтобы провести время вместе с постоянно занятым Джеппетто и случайно – может быть, однажды получится – узнать, что его тревожит. Но Джеппетто молчит, и это молчание доводит до ужаса. Пиноккио всё чаще вспоминает свой сон, и он уже не кажется ему случайным кошмаром. События той ночи стоят к нему как никогда близко – он чувствует и не может понять, почему, но знает, что, если будет нужно, отдаст своё л ю б я щ е е, живое сердце без лишних раздумий. Пиноккио думает, что умер бы за Джеппетто, а Джеппетто о нём не думает совсем, раз продолжает мучить недомолвками. В груди снова ноет. Пиноккио ничего не говорит Джеппетто, но, беспокоясь за взбунтовавшееся сердце, просит Вениньи его осмотреть. — Глупости, compagno, ты напрасно тревожишься! – отвечает мастер, но проверяет каждую шестерёнку с особой тщательностью. – Как новенький! Влюбился, наверное, что сердечко трепещет? Признавайся, в Софию? – Вениньи шутливо подмигивает, но Пиноккио становится не по себе. – Она красавица, ничего не скажешь! У тебя есть вкус, дорогой. Пиноккио смущается, отмахивается и впервые за неделю ночует в одиночестве. Думает. С того момента , как его сердце бьётся, он может спать, но эта способность стала его проклятием. Джеппетто зовёт его за собой. Пиноккио поднимается по ступеням, и каждый шаг даётся ему всё тяжелее. Джеппетто распахивает дверь. В его руке – чемодан, тяжёлый, упрямо тянущий руку к земле. Настолько ценный, что он не доверил Пиноккио его нести. Пиноккио знает, но Джеппетто совершенно не догадывается. Серое помещение давит. Серость, серость, серость. Туман. Джеппетто стоит напротив, распахивает объятия. Пиноккио не слышит ничего, кроме «Я скучал по тебе, сынок», не видит промелькнувшего в глазах Джеппетто нетерпения. Он знает, что пора. Джеппетто, кажется, счастлив. Джеппетто любит его веснушки, и ещё больше любит его сердце. Пиноккио кивает в ответ на просьбу и улыбается совсем как настоящий мальчик.