Знаешь почему ты так спокойно спишь?

Рамзес не сразу понял, как это началось. Моисей грянул словно гром среди ясного неба, как и его Бог. Бога звали, к слову, Яхве. И он был, жуткий. Первый раз, видя его силуэт там, на горе, что отделяет Египет от других стран, юный фараон ужаснулся. Высокий неприветливый демиург смотрел на город так, словно тот ничего не значит, словно история целый цивилизации — мусор. Его черные глаза щурились, в непослушные волосы трепетали на ветру, как и темная как ночь роба. Он знал, что у евреев были боги, целый пантеон. Был Эль, Баал, Дагон, Ашера. И у них, детей Нила, конечно же, были свои. Но никогда прежде не было такого, чтобы божество снизошло на землю. Стоя на мраморном просторном балконе, мужчина все пытался разглядеть этот силуэт получше, детальнее. Пытался понять, каков он, Бог Израиля. Но пелена ночных туманов скрыла Его, а разум лишь твердил о том, что грядёт что-то страшное. Брат предупреждал о последствиях, но до этого момента Рамзес не верил ни во что. Правителю казалось, будто бы Ра — опора, защитник, творец, защитит народ, но с каждой секундой надежда угасала. И с чего он решил, что это был тот самый бог, о котором твердит Моисей? Небось пастух в бурю на горы зашёл и коз своих ищет.

***

Прошло несколько дней с той ночи, и Рамзес давно позабыл о картине, что не давала спать ночами, но Моисей. Моисей так и не отставал. Он ходил раз за разом, бегал от стражи, кидал камни в окна, говорил плененным о том, что вот-вот и Их Иегова даст им свободу. Он проведёт народ туда, где текут реки молока, меда. Земля обетованная, блаженная. Чушь. Или не чушь? Фараон уже сам не знал, порядком уставая от возгласов брата, его настойчивости, напырности. Старая гадалка твердит, что вот-вот — и пророк устанет, что никакого Бога нет, что они под защитой великого Сета, Бастет, Сехмет и десятков иных. Мужчина верил в это. Верил, потому что не хотел признавать себе, своему Эго, что где-то там, на небесах, сидит божество сильнее, сильнее чем весь пантеон Египта. И Он угрожает Ему. Рамзесу — сыну Неба, Солнца! — Отпусти мой народ! — Моисей, вновь кричит, стуча жезлом, что так смехотворно был похож на обычную палку, по мраморному полу, а стража, что приволокла его, лишь смеётся. — Моисей я же говорил тебе. Нет. — светило Египта устало потирает переносицу, — Ты каждый раз приходишь сюда, из раза в раз получаешь отказ, под эгидой своего «бога». — эти слова он выплюнул словно яд, саркастично, небрежно, — А потом уходишь, возвращаешься. И так по кругу! Что с тобой не так? Пастух и сам взволновался. Его ручонки крепко схватили жезл, а глаза метались по залу, не решаясь встретиться со иными взглядами. Рамзес победоносно улыбается, оперев рукой лицо, да ногу на ногу перекинув. Наконец-то! Он усомнился, он перестанет мучать его сон, обед и ужин! — Мой Бог сказал мне, что Я должен спасти свой народ. Хочешь ты этого или нет. - внезапную храбрость приобретает дивное лицо, спина выпрямляется, брови хмурятся, — Ты должен отпустить Мой народ. — И что же твой бог не сделал это раньше? Сам. — фараон смеётся в лицо младшему, — Испугался? — Нет, он был слаб.. - с дуру мямлит Моисей. - Пока что слаб. Люди не верят в него, они поглащены иными божествами. Недостойным! — И что же это за бог такой, который слаб и не может помочь своему народу? Что не почитаем даже среди своих? — толпа смеётся, тыча пальцами, шепча. — Скажи мне, может ли твой Бог, подобно нашему Сету, призвать ураганы? Может ли он править смертью, как Анубис? Может ли защищать от болезней как Бастет? Ведёт ли он войны, подобно Сехмет? — Да. — отвечает кротко тот, — Может. Он может всё! Просто пока что сжалился над тобой Рамзес. Над твоим невежеством — Что и требовалось доказать. Уведите шута. — стража берет Моисея за руки и собирается увести, как.. — Брат мой, это последнее предупреждение. Явишься сюда снова — казню. Пророк ничего не сказал и только послушно поковылял дальше, кажется, не желая более видеть ни Египет, ни дворец, ни Рамзеса. Фараон уже был готов расслабиться, как маленькая ручонку потянула за его ладонь. Опуская взгляд вниз, тот видит своего сынишку, что робко стоял у матери, а теперь подошёл к отцу. — А если дядя прав? Если Их Бог есть? — Ты сомневаешься во Мне, маленький полководец? — смеётся светило Египта, беря его на колени, — Твой папа — самый сильный в мире, самый ловкий и смелый. Никакой бог Израиля ему на страшен Как же. Не страшен.

***

Странности начались сразу после ухода брата. На лодки с грузом из дальних стран начали нападать крокодилы. Сперва это были случайности, о которых советчик отзывался весьма не увлеченно, а затем. Затем звери словно озверели. Не то, чтобы они всегда были мирными, вели себя культурно, но зачастую к людям подходить не намеревались. А тут, каждое третье убийство крокодилом обращено к египетскому народу. Словно сюжет из рисунки в замке, что были нарисованы ещё во времена отца Рамзеса. Тысячи, сотри детей Израиля купаются, нет, топятся в жизнетворной реке Нил, пока их настигает незавидная учесть стать обедом для хищников. Яхве так шутит? Что ж, у этого бога явно был специфичный юмор. — Мой повелитель, вы должны посмотреть на это! — в помещение вбегает посыльный, весь красный, испуганный. Он дышит тяжко, ели двигаясь. Глаза его наполнены страхом. — Что произошло? — Крокодилы, они снова! Снова нападали! Что прикажете делать? Сейчас тонут корабли с рыбой. — И что? Убейте их . Как и делали это раньше. — отмахнувшись, фараон снова принялся читать папирусы, но взлохмаченный парень так и не ушёл. — У меня дела поважнее. — Но, во имя Ра, вы должны это видеть. Это не то, что происходит всегда! Они едят друг друга, отрывают головы, наш дающий жизнь Нил умирает. Рамзес удивлённо приподнял брови, не веря в то, что было сказано. Как это? Великая река и умирает? Чушь! Или не чушь. Перед глазами сразу же встает картинка божества на горе, а в ушах звенит голос Моисея. Яхве… Неужели он?

***

Лошади мчатся по улице, колесница трясётся над грунтовой дорогой, и вот, спустя пару мгновений, они у реки. Кровавой, взбешенной крокодилами реки. Рептилии неистово рвали на куски все, что двигалось. Даже друг друга. Волны ударов, алая пена у берега, мертвые останки людей — это был ужас. Рамзес поворачивается к одному из лодочников, с явным видом «Что произошло», но тот мямлит в страхе невнятное про наказание, кару небес. Какую кару? Разве они не подавали почести своим богам как надо? Разве не благословляли те их за верность? Нонсенс. Вдруг, краем глаза, он видит небольшую, нетронутую ладью, что скрылась за кустами. И, боги, фигура, что управляла ею. Это был всё тот же высокий стан, темные волосы, но едва ли знакомая одежда — Яхве. Рамзес бежит туда сломя голову, толкает людей, ломает травы и шугает животных, но, так ничего и не находит. Божество словно испарилось из виду, пропало под землю. А может это у него начались галлюцинации на фоне стресса? Да, точно. Не бывает такого. Его советники все объяснят, а врач выдаст лекарство от недуга. Разве стоит ему волноваться о такой мелочи, как видение, когда есть события намного значительнее? Вся рыба в воде всплыла за ночь к поверхности. Ничто не было живо. Только мухи летали над их тушами, попивая кровь до отвала. Что это значило для Египта? Крах. Торговля рыбой — одно из прибыльных дел, и, как правитель он не мог этого потерять. Не мог потерять и посевы, чьи ростки сгнили от заражения. Но потерял. Потерял из-за Моисея. Да. Это он виноват. Виноват в том, что начались бедствия. Виноват в предстоящем голоде, засухе. Нет, мудрый фараон найдет решение. Не было сильнее бога на земле чем сам Рамзес. Вернее, так считал народ, да и сам правитель. Ещё хуже стало, когда внезапно в город пришла иная беда — лягушки. Скользкие твари портили товар, пугали женщин и детей, забирались в дом, кувшины с водой, наводили хаос. Однако, учёные говорили, будто бы от загрязнения воды кровью рыб, крокодилов, земноводные создания не смогли больше жить в Ниле и выбрались к суше. Сколько это продлится? Никто не знал. Но успокоил тот факт, что никаких сверхъестественных сил нет. И страдали от крови, лягушек, рыбы ведь не только египтяне, но и евреи. Значит всё-таки Яхве промахнулся? Или, вероятно, его попусту нет. Не станет же божество губить и свой народ вместе с Египтом. Не станет? Так молвил Бог, так молвил Бог, так молвил Бог… За то, что ты не отпускаешь, Народ мой из Египта Я шлю чуму, и глад, и мор, В твой каждый дом и каждый хлев, В твой водоём и твой шатёр, В любой кувшин и в каждый хлеб.

***

Он просыпается на следующее утро. Кошмар прошедшего месяца забылся в голове почти сразу же, как и пришёл. Пышный дворец, счастливый сын, жена. Что ещё нужно для счастья? Фараон садится за стол, в ожидании, когда слуги подадут яства. Любимая в спальне у ребёнка, мать едва ли встанет а ближайшие несколько часов, а сестра наряжается, выбирая чтобы надеть. Он берет в руки бокал вина и делает пару глотков, любуясь зарёй восходящего над городом солнца. Этикет не позволяет есть знати отдельно ото всех, однако, Рамзес не очень понимал, почему. Гораздо удобнее было посидеть в одиночестве, так и мысли складывались в голове отлично. А это особенно важно, учитывая то, что за кризис постиг их страну. В помещение входит юноша, взгляд его не смеет к фараону приблизится, он подходит ко столу, покорно голову вниз опускает, и ставит на стол посуду из серебра. Фараон руки довольно потирает, но, открыв поднос, ужасается, когда видит мертвую лягушку. Из ее тела сочились мерзкие личинки, ползучие гады. Он хочет возмутиться слуге, но его словно дух пропал. Тогда, обращаясь взглядом вновь к мертвой тушке он видит кровью написанное, весьма карикатурное письмо: «Отпусти мой Народ» Яхве. От страха из-за стола подпрыгивает и воровато по сторонам оглядывается, пытаясь увидеть незримого бога. Взывает стражу, а та, исполняя свой долг, рыщет теперь по дворцу, ища то ли слугу, то ли самого Иегову.

***

Мухи заполонили весь город. Люди кричали, спасали мясо, отбивались тряпками, взывали на помощь, паниковали, но кошмар только продолжался. Советник нервно пытался объяснить уже и этот феномен, ссылаясь на то, что разложение лягушек, которые вылезли из кровавого Нила, привлекло к появлению личинок насекомых, которые ныне господствуют на улицах. Но фараон уже терял надежду. Он сам был готов поверить в Бога, но не хотел признавать власть семитского творца. Демона пустыни. Каким его нарекли когда-то торговцы, что шли со стороны соседей. Однако, как оказалось, ужаснее всего была чума, что принесли с собой насекомые. Лекари мазали его жену кремами, купали в отвраха, бинтовали, кормили жиром, пиявками и прочим, но ничего не помогало, лишь облегчало зуд, боли, кровотеки. Но его сын, маленький принц Египта. Его маленький сынок, он тоже мучается. Самому правителю терпимо, Рамзес переживёт, но жена и ребёнок. Нет, так не должно продолжаться. Стоя на платформе, где казнили людей, правитель во всю кричит, рвя голосовые связки. Взгляд его полон гнева, а зрачки судорожно выискивают среди стоящих Моисея. — Нормы работ будут удвоены, пайки урезаны. А все беспокойства, даже мысли о вашем Боге, о свободе — будут караться смертной казнью! Пускай Он поможет вам, если осмелится Толпа всполошилась. И, пусть гнева не видно в лицах простых работяг, но был виден гнев Иеговы, что наблюдал из тени за смертными. Фараон чувствует этот гнев, а потом даже чуть отступает назад, когда замечает все тот же величественный силуэт в тени. Не успев опять рассмотреть странника, как стоило моргнуть и мужчина исчез. Затем начал умирать скот. Коровы, бараны, козы. Все. Дым смердящий трупным запахом заполонил небо. Тушки угасали, обугливались в огне. Чем теперь кормить народ? Нет ни зерна, ни мяса, ни рыбы. Поднимутся восстания, а затем и смерть. Он не хотел думать об этом, держа на руках тело спящего от сказок сына. Страна постепенно умирала. Не было сомнений в том, что Моисей не шутил. Не шутил о боге, не шутил о том ужасе, что он несёт. Не шутил Чуть позже грянул гром. Тогда Рамзес мирно сидел у балкона, начищая свой меч тряпкой. Засветилась молния, грянул гром. Египетский царь подумал о том, что это Сет насылает им благодать, очистит Нил от крови, польёт засушливые посевы свежей водой, исцелит народ от язв, болезней, призывы с собой помощников в виде родственников из египетского пантеона. Но нет. С неба начали внезапно падать твердые камни изо льда, они били по крышам, головам. Тучи едва затягивали небо, ещё не было вечера и на улицах, стало быть, ходит полно людей. Но лазареты и так переполнена! Ритмичный стук чего-то тяжёлого об непокрытый крышей балкон, крики боли внизу, возгласы мольбы — опять. Опять Их бог что-то затеял. — Я хочу чтобы вы нашли мне его. Моисея. — рявкнул мужчина, бросая саблю в сторону. -Так не может продолжаться вечно! — Но мой повелитель! Мы обошли всё, что могли. Его нигде нет. Ни среди обычных жителей, ни среди рабов! - в глазах чужих он видет страх, безысходность. И это злит. — Если не найдете — то будете на виселице вместо него. - от гнева Рамзес даже зарычал как зверь, чем пугает старика. Военачальник кивнул. Кивнул и затем оказался висящий с веревкой у шеи. Придворная гадалка, советники, — все они были мертвы по воле Рамзеса. Что толку от этих людей , когда одна не смогла призвать богов Египта на милость? А советники не знали как решать проблему? Ещё чуть-чуть и страна падёт. Народ уже сомневается в своем правителе. Он, обезумевший от голода, крадёт запасы, убивает, злится. А Рамзес кричит, бесится, силится, чтобы не заплакать. Всё, что его держит — сын и жена. Но насколько долго эти два самых родных человека будут с ним, будучи находясь в эпицентре хаоса? Знает только… Гром неистово ревет, ветер колышет деревья, занавески из шелка. Молния сверкает вместо солнца на небосводе. Всё это завораживает. Завораживает и пугает. Какой силе он перешёл дорогу? Это явно не были уловки Сета. Такая ненависть, жажда убить, поглотить и разорвать силой. И на очаг твой, и на скот, На нивы, пашни и пустырь, На явь и сон, на плоть и кровь, Покуда не уступишь ты! Я рой нашлю слепней и блох, Так молвил Бог!

***

Одна беда сменилась другой. Час от часу не легеч. Саранча. Эти мерзкие вредители поедают оставшиеся запасы. Причем не только у него, но те, что держат простые жители. Начались бунты. Самые настоящие. Тощие, изголодавшие люди шли по улицам, требовали еды. Солдаты едва ли могли остановить их. Кузнецы, стеклодувы, торвговцы, ткачи, даже простые строители — все недовольны. Они ломятся в уцелевшие хранилища, бьют солдат, толпятся, сметают все на своем пути. Кричат, визжат, страшатся. Страшатся того, что с ними станет, не будь у них еда. А не его. Фараона. В панике мужчина пытается давать указания, кричит толпе сквозь симфонию хаоса, но его никто не слышит. Но он слышит смех. Противный, словно наждачной бумагой по ушам кто-то мучает. Оборачивается по сторонам, вновь ловит на одном из балконов Яхве. Божество улыбается, мрачно, ядовито, ехидно. Само проявление хаоса и смерти - подумал Рамзес про себя, пока наблюдал. Иногда ему казалось, что тот демиург мог впринципе без особых преград забрать свой народ, просто садизм не давал ему пожить спокойно. Предавшись мыслям слишком долго, фараон и не заметил того, как что-то ударяет в землю, в толпу людей. И наступает мрак. С факелом на руках, стоит у алтаря. Неважно какого божества, неважно с чем. Он просто молится. Молится в надежде на то, что его услышат, спасут. Сердце трепещет пред могуществом того, над кем он когда-то насмехался. Он больше не бесстрашен. Нет, он слаб. Но держится. Его хотят сломать, как палку, надавить и выбросить. Однако, фараон не позволит. Но долго ли? Спустя пару дней вернулся и Моисей. Где он был? Что делал? Как жил? Столько вопросов и ни одного ответа. Ведь еврей не стареет отвечать. Он все твердит как робот измученную, залитую кровью фразу, а правитель скрипит зубами. Осточертело. До невозможности осточертело. — Так ты отпустишь Мой народ? — пред ним в тронном зале вновь стоит брат. Никто не пытается что-либо сделать, сказать. Даже стража — Нет. — Рамзес. — начинает пастух, повышая тон, — Ты не понимаешь, если откажешься сейчас, то пути назад не будет. Ты видел то, как Он наказывает вас. Прошу, отпусти Мой народ! — Я сказал нет! — резко встает с места, заставляя присутствующих вздрогнуть. Еврей хмурится, и, покачивая головой, разворачивается, постукивая концом жезла по грязному, залитому кровью, полу. Люди страшатся подходить к нему и отдаляются, расходятся. Он замечает во взгляде пророка что-то странное. Страх. Да-да, он самый. С чего бы ему бояться? И кого? Когда весь Египет в упадке, а у самого Рамзеса даже нет сил разговаривать. Он даже не впускал парня. Тот сам пришел. — Береги своего сына этой ночью. Сердце затрепетало от этих слов. Моисей уже скрылся за дверьми, но паника окутала отцовский разум. Что бы это значило? Его Бог лично убьет их сына? Они наняли убийцу? Будут революция? Что? — Да я сам всех ваших детей убью. Ни один еврейский отродок не выживет. Ты меня слышишь? Отец правильно делал, что вас истреблял. Руки судорожно накрывают мальчика одеялом, а тело опускается на кресло. Он берет в руки саблю и, не смыкая глаз, смотрит в окно. Рамзес не мог потерять своё самое ценное сокровище. Если надо будет, то правитель Египта лично сразится с Богом за жизнь собственного ребенка. Если надо будет, он убьёт Моисея. Нагинаясь к сыну, целует в лоб, ласково и бережно. — Знаешь почему ты так крепко спишь, мой сын? Потому что знаешь, что папа любит тебя Секунды складывались в минуты, минуты в часы, часы в вечность. Глаза уже слипались от усталости, а руки не держали оружие. Он опрокинул голову на спинку и, прикрыв глаза, заснул. Заснул сладким сном, не подозревая ни о чём. Ему снился богатый, процветающий Нил, Дворец, Египет. Ему снилось то, что все эти кошмары — сказка. Что ничего не было, что торговля идет как надо, скот пасётся, еды хватает на всех. Что нет ни Моисея. Ни Яхве. — Рамзес. Рамзес. — обманчиво ласковый голосок слышится где-то в разуме. — А Рамзес. Фараон не открывает глаза, сладко посасывая. Его ничего не волнует кроме своей усталости. Последние дни были сущей морокой, головной болью. — Скажи мне, Рамзес. Что дороже тебе всего на свете? — ехидный голосок начинает нервировать его, а этот смех уж тем более. Знакомое чувство, знакомые нотки издевательств. Он не отвечает, не открывает глаза вновь, предпочитая заснуть, углубиться в сон. Однако, все противный собеседник не отстаёт. Касаясь тонкими пальцами его плеча, перебирая подушечками по загорелой голой коже. — Скажи, тебе дороже жена…или Сын. — пальцы чужака давят в плечо, впиваясь ногтями, и мужчина, корчась от боли, просыпается. Он плечи вжимает в себя, шипит от боли, хватается за место ушиба. Его словно пробило током, по всему телу. Это было невыносимо. Смотря на свои пальцы, фараон замечает капли крови, что принес за собой этот удар. Кто вообще мог напасть на него? Да и ещё голыми руками! Если только не… События вчерашнего дня приобретают больше красок пред глазами. Моисей, отчаяние, страх, угрозы, жезл, сын. Сын! Он, спохватившись, подбегает к кровати и, видя всё ещё укрытое тело ребенка, выдыхает, понимая то, что ничего страшного не случилось.

***

Мумифицированное тело укладывают в маленький гробик из золота двое слуг, накрывая крышкой. Жена стоит рядом, плача истошно, надрывая горло. Рамзес успокаивающе поглаживает по спине ту, не веря в то, что видит. Его сын. Он же был жив пару дней назад! А теперь, теперь мёртв. Они планировали совсем недавно научить будущего правителя скачкам, писанию, чтению. Планировали пойти на охоту, отвезти его к Нилу. Читали сказки, учили ходить. Заботились и лелеяли как могли. И всё это, все это было уничтожено в один миг. Ему хотелось тоже заплакать, но фараон пытался держаться как мог. Пока Моисей снова не пришел. Опять. — Рамзес, мне очень жаль. — сказал Моисей скорбно глядя на брата. Как он вообще пробрался в эту усыпальницу?! — Жаль? — кричит фараон, — Ему жаль? Ты убил моего сына! Нет, твой Бог его убил! Как можно поклоняться детоубийце! Слезы сами текут из глаз, он ели держится, чтобы не заплакать, но стоит, стоит гордо, потому как Моисей здесь. Его ненавистный брат. Самы близкий, дорогой человек, что предал его вот так. — Ни один еврейский ребенок не умер в эту ночь. — спокойно ответил пророк, что повергло в шок египтянина, — Яхве уберёг нас. То была точка кипения. Рамзес опрокидывает чашу с огнем и рычит. Рычит как чудище. Велит убираться, проклинает. Говорит о том, что не хочет больше видеть. Сердце болит, ноет, рвется. Он в смятении, а этот Иуда смеет ещё и говорить о Яхве? Этом гнусном боге, что все эти дни выжимал из них соки, что безжалостно убивал, уничтожал Египет.

Евреи ушли. Покинули город. Моисей добился своего, гордо ведя народ к блаженному краю, где текут реки молока и меда. И пусть уходят. Да, это пагубно для экономики, да, ничего уже нельзя сделать, но лучше пусть уходят. Уходят и не возвращаются. Они слишком многое потеряли, слишком многое пережили, чтобы снова рисковать, нарываться на гнев Демона Пустыни. Да и сам Рамзес виновен тоже в некотором вроде. Словно первых пяти казней было вполне достаточно для любого хорошего правителя, чтобы передумать. Но он, упертый баран, пыталась доказать, что тоже чего достоин. Правда, Отец? Но что-то было не так. Разве можно было после всех этих ужасов, оставить своего брата в живых? После убийства сына? После убийства нации? Нет. Переполненный гневом царь созвал остатки войск и, сев на колесницу, поехал. Поехал по пятам за некогда пленными людьми. Дни, ночи, утро. Прошло несколько суток, но на горизонте не было ничего. Ни единой зацепки, кроме следов на песке. Стоило торопиться. Если их сметёт, то уже найти народ Израиля не выйдет вовсе. Остановившись у развилки, отряд встал в ступор. С одной стороны — холмы, лёгкий путь, лёгкая дорогая. Но Моисей не так глуп, чтобы повести народ туда. С другой — извилистые тропинки, горы, шаткая дорога. Именно там, как велит интуиция, прошли евреи. — Мой повелитель, нам стоит вернуться. Это пустая трата времени. — говорит полковник, глядя на уставших лошадей, — Нам стоит сделать привал. — Нет, нет и нет! Если мы сейчас не последуем за ними, то упустим. — Но, мой фараон! — Верно. Я здесь фараон. Я Солнце и Луна. Я ваш Бог. Полководец молчит, но кивает, давая знак остальным рукой. Солдатам ничего не стоило, кроме того, как встать в строй и поехать следом, за своим лидером. Как бы не было трудно, сколько бы сил им не пришлось потратить на предстоящий бой, никто не смел ослушаться своего правителя. И снова, снова, снова. Снова ничего. Несколько миль беготни. Усталые кони, солдаты. А впереди только гора да ее опасные пути. Решимость. Вот что движет им наряду с местью. Месть за сына, за позор, за Египет, за жену, что потеряла рассудок и сидит на пустой кровати, делая вид, словно мальчик жив, а она читает легенды про богов. — Неужто Ты бог, мой милый Рамзес? — раздается насмешка, как тогда, когда его сына не стало. — И что же ты, Бог, не спас своего сына? — Да кто ты такой? Прочь из моей головы! — фараон цепляется за головной убор, хмурится, а голос все гогочет. — Жалкий, жалкий смертный. Знаешь ли ты в ком ты усомнился тогда? Знаешь ли ты, над кем смеялся? Я. Я Бог Израиля. Я тот, кто даёт глаза слепым, слух глухим и голос немым. Я тот, кто подарит тебе смерть. Слова гремят громомя словно вот-вот начнется буря. Египетский правитель не может более выносить его голос и останавливается посреди дороги. Голову пальцами массажирует, пытается прогнать звон в ушах. Но, вдруг, бегущие сзади лошади, сталкиваются с вперёд стоящими. Начинается толкучка, земля скользит, исчезая из-под копыт чужих, кони кричат, люди падают вниз, с обрыва. С ужасом глядя на это, Рамзес злится ещё больше. Этот Бог. Снова Его проделки. Он издевается как может! Оставшиеся колесницы во главе с мужчиной стремятся вперёд, бегут, как только есть сил. И пусть их мало, но их хватит, чтобы хотя бы добраться до Моисея. Убить его. Наконец, пред глазами видно море, море, которого, к удивлению, нет. Словно великан разрезал этот синий ковер на две части. То был знак, знак того, куда идти. Стук копыт по грязи, камням, грунту. Повсюду останки деревянных кораблей, копий, стрел и затонувших некогда товаров. Вот что скрывает под собой море…Нет, не следует отвлекаться. Моисей. Вот он, прямо перед ним. И все равно на то, что это очередная уловка, на то, что он умрет. Месть. Кони встали друг перед другом. Мечи выставлены вперёд. Один наполнен яростью, а второй, второй не хочет драться. Пастух кричи, срывая голос, ибо на землю снизошли вихри из воды, ветра. Они глушат звуки своими завываниями, угрожающе надвигаясь в их сторону. А за ними, за ними волны. Океан собирается соединиться во единое целое. Значит ли это, что чудеса не настолько действенны, каким их пытался показать Яхве? — Брат мой! Не надо. Прошу! — Ты мне больше на брат. Я верил тебе, я знал тебя всю жизнь. Но ты взял и отменял меня на..на какого-то Бога?! Слова обиды вырывались из дрожащих уст, но фараон так и не решался накинуться первым. Всё же, маленькая толика привязанности мелькала в этих темных от гнева глазах. — Рамзес, молю, оставь эту затею. Побежали со мной! Берег недалеко. Ты не успеешь! Я не хочу драться И то верно, волны почти поджали их, грозясь раздавить, но… Сдаваться? Он проделал такой путь, погубил столь людей, и всё ради того, чтобы сдаться? Сдаться ему, его Богу? Отбросить обиду, что срослась в сердце хуже сорняков? Как он смеет! Бронированный конь ринулся первый в бой, в то время как конь пастуха, будучи столь беззащитным, стоит твердо на месте, как и его хозяин, что не дрогнул вовсе. Народ Израиля давно в безопасности. А здесь и сейчас решается давний конфликт. Конфликт двух братьев. А кто победит? Зависит лишь от Него. Вода схлопнулась, едва ли правитель добрался до своей жертвы. Тела закружил, завертел водоворот. Всё.

***

Рамзес очнулся в темном храме, заброшенном храме. Он был величественен и тих. Словно никто не жил здесь, словно не был божества, которому здесь возводили дары. Посередине жертвенник, на жертвеннике агнец. Вокруг слабо горят свечи, едва ли различны очертания убранства. Что-то знакомое было в этом месте. Вдруг, перед глазами мелькает туннель, туннель, что окутан тьмой. Лишь боги знали, что в нём. Неужели он мертв? Но где же суд? Суд над его душой? Беря в руки одну из свечей, мужчина, набравшись храбрости, отравился внутрь. Пока он шел, на потолке, стенах и полу были видны четкие, подробные события того, что происходило с Египтом последние пару месяцев. Наказание кровью Нил залит трупами крокодилов, рыба выплыла тушками на поверхность. Алая кровь стекала вниз, к его ногам. Нашествие жаб Люди Египта в панике бегают, закрывают дома, плачут, стоят на коленях. А твари земноводные наступают и наступают. Нашествие кровососущих насекомых Повсюду мошка. Она заполнила тучами целый город. Она ела людей заживо. Она не давала пощады никому. Наказание песьими мухами. Язвы и нарывы. Трупы на улицах лежат среди скота, баранов жгут на кострах, людей, неугодных вешают на виселице. Чем дальше все было, тем ужаснее становились картины. Тем больше крови, тем больше ликов ужасов. Рамзеса бросило в дрожь.зачем все это? Зачем ему хотят показать, что он и так видел? Гром, молнии и огненный град. Нашествие саранчи. Тьма египетская. Камни падают с небес, убивая людей, разрушая здания. Тучи чернее ночи нависают над городом. Молнии обжигают даже через рисунок. Рой саранчи поедает деревья, зерна, посевы в хранилищах. А затем, затем Тьма. Смерть первенцев. Он утыкается в дверь, большую дверь. На ней весьма очевидный рисунок. Рамзес, рядом с ним жена, а в руках у них мертвый сын. И слезы, реки слез. Пусть горе сердца давно приглушённо, фараон невольно касается рукой мальчика, шепчя под нос кроткую молитву. И не успевает ее прочитать, как внезапно, массивное железо распахивается и фараону открывается вид на алтарь, алтарь, на котором стоит фигурка из золота. Странный человечек с то ли копьём в руках, то ли ещё чем. Он вертит его словно игрушку, не замечая нависшую над ним тень. Большую, зловещую. — Положи на место. Сломаешь — А?! — он подпрыгивает от страха, выбрасывая из рук вещицу, но большая рука ловит куклу, недовольно цокая. — Я же говорил. — вторит этот едкий..постойте. Где-то Рамзес слышал глас своего таинственного друга. Причем не раз. Оборачиваясь, фараон видит пред собой божество. Черные глаза, непослушные волосы, роба как ночь. Это был Он. Сам виновник проблем во плоти! Пред ним! Что ему следует сказать? Как себя вести? Разум канул в смятение. Не каждый день встречаешься с высшими силами сего мира. — Я ждал тебя. — Ждал? Высокая фигура плавно перемещается в другой конец храма, не смотря на смертного гостя. Иегова заводит руки за спину, расслаблено останавливаясь около одного из столов с яствами. — Что тебя надо? Почему ты не отстанешь от меня даже после моей смерти? — Рамзес, грозно топая ногами, приближается к богу, смотря на то, как тот наливает вина в граненые кубки. — Что это? Отравить меня вздумал? Уголки тонких губ насмешливо искажаются, а сам Яхве лишь покачивает головой, словно снисходительно говоря гостю о том, какой тот глупый. — Вы, смертные слишком много о себе мните. Не ты ли говорил о том, что ты Бог? Не ты ли надеялся на Бастет? И где же она? Я наслал мор, чуму. Но кошечка даже не повиляла хвостиком. — расхохотался тот, горько, щуря глаза, — Где же твой Анубис, что смертью вершит правосудия? Видел ли ты мои ураганы? Способен ли твой Сет на это? А твоя Сехмет, что правляет войнами? Рамзес удивлённо приподнял брови, чуть хмурясь. И думает, думает, чтобы сказать демиургу, что как хищник, впился «глазами» в его тело. — Молчишь? Молчи, молчи, авось за умного выйдешь. — Яхве снова кривит ехидную улыбку, поднимая бокал. — Я хочу сделать тост. За Рамзеса. Всегда фараона и никогда отца. Слова эти вонзились клинками, он оступился назад, случайно опрокинув с вином сосуд на пол, разливая алую жидкость по полу. Его заплаканные горем глаза поднялись на божество, что с удовольствием смаковало напиток. Он хочет наброситься, избить это самодовольное лицо, убрать этот лисий прищур, это озорство ребенка. Однако, он не может. Он стоит в оцепенении, что-то глубоко внутри держало его от столь отчаянного шага. — Скажи, может ли Отец считать себя Отцом, если не смог уберечь самое дорогое? Семью. Рамзес падает на колени, прикрывая руками лицо. Он устал, устал от всего этого. Устал от издевок этого Бога, устал от Моисея, от жизни, от страданий и боли. Он плачет навзрыд, уже не беспокоясь о том, что его кто-то увидит таким слабым, беспомощным. Ведь он мёртв.