У воды

      Здесь тихо и хорошо.       Делаю глубокий вдох, наслаждаясь блаженным ароматом. Влажность, присущая воздуху у воды, словно ощущается тонким, но ненавязчивым слоем на теле. Прохлада опаляет собой дыхательные пути, чуть щекоча нос изнутри, из-за чего я переодически недовольно морщусь. Луна золотистым бликом расплывается в прохладном озере, от которого исходят чувства умиротворения и спокойствия, так необходимые нам в данным миг. Шелест листьев убаюкивает, помогает сконцентрироваться лишь на нём, отогнать от себя все сомнения и навязчивые мысли, словно подбивая к действиям, но я решаю чуть повременить.       Решение сбежать от вечного надзора воспитателей сейчас казалось самым правильным в наших жизнях. Нет, не так.       Нашей жизни.       Такое чувство, будто мы с Серым одно целое, ну никак нельзя разделять нас двоих. Невозможно представить, что мы идём порознь, напротив — всегда вместе. У нас одна дорога на двоих, один жизненный путь, я не вижу своей жизни без этого парня, ведь каждый свой шаг я разделяю с ним. Высказываем друг другу самое важное и откровенное, позволяем спать в кроватях друг друга, пусть на них и невозможно нормально улечься вдвоём, вечно приходится друг другу уступать, прижиматься непозволительно близко, но и это для нас кажется чем-то обыденным, мы делимся последней едой или единственной шоколадной конфетой, найденной с невероятными усилиями. Но оставить её себе считается чем-то непозволительным. Не может быть такого, чтобы Серёжа остался с пустыми руками, надо будет, и я сам откажусь от того, что имею, лишь бы на бледном лице мелькнула счастливая улыбка хотя бы на жалкую долю секунды. И так всегда было — с нашего первого дня знакомства. Я будто сразу же принял для себя решение, быть постоянно рядом, да и отказов со стороны мальчика на это не получил. Видел только полный благодарности и надежды взгляд, ведь я стал первым по-настоящему важным и значимым человеком в его не очень-то долгой жизни.       Ветер в осторожном и ласковом жесте перебирает рыжие пряди спутанных волос, но с Серёжей по-другому и нельзя. С ним нужно быть нежным и аккуратным. Он хрупкий, подобно хрустальной вазе, мягкий, ему нельзя даже малейшей боли причинять. Сидит сейчас такой красивый, а мне только и остаётся, что любоваться им. Откинул руки назад и опирается на них же, подставляет изящное и вытянутое лицо слабым порывам теплого летнего ветра, блаженно прикрыв глаза. Кадык торчит острым холмом, привлекая к себе мой слишком пристальный взгляд. Россыпь веснушек, видимых мною даже при таком тяжелом освещении, манит, затягивает, словно заставляет пересчитать каждое аккуратное пятнышко. От всего облика его веет нежностью и теплом, и это подходит Серёже, как никому — он сам словно олицетворение солнца. Не июльского, жаркого и давящего, а апрельского — неуверенного и робкого, но до боли желанного.        Чуть ежусь от порыва прохладного ночного ветра, но тут же хвастаюсь за самую важную мысль — лишь бы парень не замёрз.        — Не холодно? — Тут же уточняю я, желая успокоить свое волнение. Серёжа даже глаз не раскрывает, сидит всё в том же положении и неторопливо мотает головой из стороны в сторону, заставляя волосы расслабленными змейками извиваться от его действий.       Беспокойство за Серого — тоже моя рутина. Для меня это то же самое, что и приемы пищи по расписанию, постоянные нудные уроки, которые я и не посещаю переодически, но лишь из-за друга такие шалости позволяю себе слишком редко. Забота эта проявляется словно во всём: я привык осторожно поправлять мешающие пряди волос, когда Серёжа склоняется над тарелкой супа, страховать на лестнице, подставив руку под поясницу парня, тот этого, конечно, не видит, но мне спокойнее от осознания, что, чуть что, и я успею оказать помощь вовремя, всегда мельком пробегаю взглядом по нашей комнате перед выходом, проверяя, не оставил ли он ничего из своих личных вещей. И, знаете, самой ценной наградой от этих незамысловатых действий является видеть смущение и благодарность в бездонных глазах напротив, таких же чудесных, как и их обладатель. Глаза многое могут передать: и беспокойство, и трепет, и спокойствие. Взгляд его важнее мне каждого слова и долгих-долгих речей, но, если произнесены эти самые речи именно Серёжей, то и это для меня ценно безумно.        Я, видимо, просто утонул в нём. Не предпринимал абсолютно никаких попыток вынырнуть, лишь наслаждался давящей болью и острыми спазмами в грудной клетке, позволяя ей до краев наполниться водой. То, что я испытываю: не симпатия, не влюбленность, даже не любовь. Это нечто выше и светлее, скорее, потребность, восхищение и невыносимое желание находиться рядом, касаться, слушать и слышать. Мне не так важно, готов ли он переступить черту, испытывает ли он то же ко мне. Главное, чтобы я рядом всю нашу жизнь — одну на двоих — находился, согласен и на проблемы, и на бедность, и на ссоры с истериками. Лишь бы рядом, бок о бок.        — Волче, — шепчет он мне, раскрыв тяжкие веки, но так и не взглянув в мою сторону, отчего я расстраиваюсь — соскучился по мудрому и тихому взгляду его небесных глаз, — что ты молчаливый такой в последнее время?        Его размеренный взгляд устремлен куда-то ввысь — смотрит на завораживающие, но неприступные звезды, что манят своим ярким сиянием. Серёжа сам как звезда, даже прекрасней любой из них. От улыбки его исходит свет ярче и теплее, нежели от алого солнца, его неосторожные слёзы заставляют испытать вмиг чувств больше, чем выброс энергии при взрыве сверхновой. Достоин он каждой, даже самой крохотной звёздочки, что расположилась в темном и угрюмом уголке ночного неба, мелькая маленьким стразиком.       Сказать нужно очень многое. Да и слов не хватит, чтобы описать то, что сжимает меня в своих болезненных объятиях ежесекундно. Приторное, трепетное чувство, распирающее меня изнутри своими объемом и безудержной силой. Но до чего ж оно лживо. Распирает, принося немыслимую боль, но никак не придающее мне сил, лишь постепенно изматывающее и заставляющее все меньше сопротивляться его натиску. Да и чего таить уже, я сдался сразу же, стоило мне взглянуть на робкую и осторожную улыбку на родном для меня лице.       — Я люблю тебя.        — Я тебя тоже, — даже не задумываясь, не переосмыслив, тут же выпаливает Серёжа.       Я на это лишь тихо усмехаюсь — не понял, воспринял не в том смысле, в котором я имел ввиду. Я мог бы расценить это как знак, что стоит все оставить как есть — я держал в себе все эти чувства непозволительно долго, и ничего критичного не произошло, значит, смогу и ещё. Порывы ветра становятся суровыми и угрюмыми, шелест листвы теперь не успокаивает и не позволяет расслабленно прикрыть глаза под свой шум, тени от ветвей кажутся жуткими, поселяющими новые страхи в мою душу — вся природа взбушевалась, обиделась оттого, что я стал тушеваться.       — Не так, Серый, — сердце учащает свой ход, больно бьет по стенкам грудной клетки, норовит разорвать их к чертям и упасть в руки к рыжеволосому чуду около меня, и, знаете, я особо против-то и не буду. Точно знаю, что кто-кто, но он уж точно сохранит, сбережёт, не позволит ни одной вмятине появиться на поверхности. — Я бы поцеловал тебя.        Вот и всё — самое откровенное и искреннее сказано и вернуть его назад невозможно. Остаётся лишь ждать реакции и ответа, и эти три секунды — самые томительные и нетерпеливые в моей жизни. Красочнее и эмоциональнее, чем три месяца яркого и жаркого лето, что всегда остаётся в воспитаниях лучшим периодом в каждый год жизни. Боковым зрением замечаю, как Серёжа поворачивается в мою сторону, так и оставшись в этом положении. Проходит пять секунд, десять, тридцать, а голова его все не отворачивается, и уста не раскрываются, желая что-то ответить. Не вытерпев этот взгляд, поворачиваюсь к нему, сталкиваясь с изумленным взглядом синих глаз. Серёжа в неверии хлопает пышными и длинными ресницами, отбрасывая на лицо от них слабые тени, чуть приоткрывает пухлые вечно искусанные губы, вскидывает бледные, еле заметные бровки вверх и просто смотрит. Смотрит так, будто расспрашивает, слушает, и повисшее между нами молчание — громче любых слов любви. Просто сидим, разглядываем друг друга недоуменно, словно впервые встретились, стараемся впитать в себя этот миг до максимума, чтобы вспоминать потом с болью и давящей грустью или же с особым трепетом и ощущением начала чего-то нового, раннее не испытываемого.        Серёжа начинает копошиться, укладывает мне на прохладные щёки свои дрожащие ладони. Накрываю его руки своими, тоже действуя, будто на инстинктах — стараюсь сжать его хрупкие и изящные пальчики, тоже слишком осторожно, боясь сделать неприятно, пытаюсь успокоить появившуюся внезапно дрожь, ведь не могу иначе. Если не успокою и не убежусь в том, что парень ощущает себя спокойно, не засну, не позволю жить себе как ни в чем не бывало, зная, что его руки сейчас подобны осиновым листам — сумбурно подрагивают, не найдя возможности успокоиться. Его губы робко опускаются на мои, и именно в этот момент всё успокаивается, приобретает другие формы.       Листва вновь ласкает мне слух своим размеренным шелестом. Ветер только обвивает нас своими теплыми и ласковыми порывами, желая окутать в своих трепетных объятиях. На воде вновь тишь и гладь, позволяя отражению иметь вполне четкие границы, а не бесформенные пятна. Всё, абсолютно всё отходит сейчас на дальный план. Нет в моей голове ни тревожных мыслей о том, что, если нас застукают тут, то ввалят по самое не хочу за то, что ещё не кроватях. Ни планов на завтра, связанных непосредственно с объектом моего обожания — хочу очень на речку сходить, искупаться в такую жару давящую, затащить в охлаждающую воду и Серёжу, если тот позволит. Если нет, то просто расслабиться в водоеме, осторожно поглядывая в сторону парня, что вечно в изящных жестах делает судорожные наброски в своем блокноте. Видеть его сосредоточенного — отдельный вид уюта. Яркие, словно пылающий огонь, пряди выпадают из небрежного хвоста, застилая собою обзор Серому. Тот старается сдуть их с лица, поняв, что это бесполезно, заправляет назад за ухо, поджимает губы, иногда покусывая их, образуя все новые и новые кровавые ранки. Нет никаких проблем и навязчивых мыслей о всяком нехорошем.       Есть сейчас только Серёжа.       Целует он мягко и нежно, и в моей голове появляется мысль, что по-другому он не умеет. Осторожно сминает мои губы под натиском своих, призывно приоткрывает рот, позволяя языкам вытворять незамысловатые движения друг с другом. Крепко сжимает моё охладевшее от волнения лицо своими горячими ладонями, жмется ко мне всё ближе, пока и вовсе на седлает мои бёдра, давя своим небольшим весом на меня. Я спускаю руки ниже, обхватываю Серёжу поперёк туловища, двигаю ещё к себе, заставляя уже чуть ли не слиться со мною в одно целое — против я, конечно же, не буду, если это обойдет всяческие законы физики и окажется вполне возможным.       Когда дыхания перестаёт хватать, парень отстраняется. Смотрит на меня любовно и заботливо, так, как может только он один на этом свете. В осторожном жесте проводит ладонью по моей щеке, всё стараясь согреть её. Дарит мне застенчивую, но самую счастливую и искреннюю улыбку из всех, которые я видел. Обхватывает руками меня поперёк шеи и просто складывает голову на моё плечо. А я просто смотрю на умиротворенную гладь воды, которая завораживает меня, уверяет, что поцелуй этот приведет к чему-то лучшему, светлому и высокому в моей жизни. А крепко-крепко обнимающий меня Серёжа — лишь явное доказательство того, что все её обещания правдивы, как никогда.        Внутри становится спокойно и тихо.