Не справился

Сегодняшний день особенный — сегодня двадцать четвертое декабря. Весь Нью-Йорк сияет последние пару недель — снега нету, но по всюду запах корицы, цитрусов и имбирных пряников. Во дворе холодно, но людям тепло. Люди умеют создавать тепло и любовь в любом месте, в котором находятся. Будь то родной дом, морозная улица или кафе с кучей гирлянд, по всюду было полно народу — полупьяного и яркого. Питер Паркер... другой. Взглянуть на себя в зеркало — уже большой подвиг, но Питер даже не смотрит. Не хочет видеть в отражении плачущего мальчика-слабака и признавать, что он не справился. За окном приближается Рождество, слышен смех детей, а у Паркера в квартире все как всегда — пусто, тихо, холодно и неуютно. Чужие стены лишь напоминают ему обо всём, что он так старался забыть. Стол возле кровати забит дёшевыми энергетиками и грязными кружками из-под кофе. В воздухе слышен запах ядовитых сигарет, от которых нормальный человек бы упал в обморок. Но Питер Паркер давно перестал относить себя к категории «нормальные люди». Питер ненавидел это место, этот город, эту жизнь. И сигареты курил для секундного действия, потому что ничего не чувствовал. Он пытался быть сильным, действительно старался не плакать и не вспоминать их. А потом в голове начинали противно ползать и скребтись нежеланные мысли, и парень опять тонул с головой. Смотря в зеркало он видел лицо человека, что когда-то внутри весь визжал от восторга, когда сам Тони Старк касался его плеча, легко приобнимая и говоря обо всяких супергеройских штучках и просто глупо шутя. На самом деле, в глубине души, Питер уверен, что увидь бы он Тони сейчас, завизжал бы от восторга раз в три тысячи сильнее, бросился бы в его родные объятия, прижался к наставнику и никогда бы не позволил приближаться к проклятым камням. Только вот теперь Тони Старк — навеки герой Вселенной, что спас всех и вся ценой жизни. Его имя, как и имя Чёрной Вдовы, было навсегда скрыто остриём ножа глубоко в сердце Паркера, напоминая о себе каждый раз, когда он, позабыв обо всех косяках Вселенной, и своих косяках тоже, позволял себе вдохнуть слишком много воздуха. Питер Паркер знал, что его не вернуть, но всё равно хранил детскую мечту снова встретить его. Гениального Тони Старка, который почему-то действительно защищал его, мальчика, который возомнил себя героем, и заботился о нём. Тони Старк был не просто наставником. Шрамы на душе складывались в буквы, которые Питер бы никогда не позволил себе произнести. «Папа». Он уже не помнит, сколько раз осекался, чтобы не сказать ничего подобного и не позволить мистеру Старку узнать о его милой щенячьей привязанности, из-за которой у Питера, каждое касание или милое прозвище, сердце трепетало и рвалось вырваться наружу. Питер обожал каждое Старковское «малыш» и «карапуз», даже если строил недовольный взгляд. Но Паркер бы никогда не показал этого Тони. Тогда он был слишком слаб, чтобы признать, насколько сильно он любит его. Сейчас он тоже слишком для этого слаб. Но сейчас он признает. Питер Паркер очень сильно любит Тони Старка. Сейчас Питеру семнадцать, и, если бы он только мог, он бы повис у Тони на шее и начал бы лепетать о детской любви, беспрерывно рыдая и прося не уходить. Тони бы точно не ушёл, нет. Ведь Паркер, пусть он этого никогда и не узнает, был единственным человеком, единственным маленьким мальчиком, что заставил Старка вернутся в прошлое. И если бы только сам Питер знал, что в момент, когда Тони обнял его, испуганного ребёнка, который был мёртв пять лет, Старк почувствовал, что вовсе не зря вернулся, и точно ни о чем не сожалеет... Хотелось просто видеть Паука рядом. Жужжащим под ухом ребёнком, который мог помочь со сложнейшими схемами всего чертового мира в свои шестнадцать лет, а потом спокойно уснуть в обьятих наставника, слишком устав от бытовых, и не очень, дел школьника-мутанта. Просыпался Питер всегда на диване, бережно укрытый пледом и согретый. Согретый скорее любовью, чем самим пледом. И сейчас Паркер отдал бы свою жизнь за то, чтобы, проснувшись, обнять Тони, опять не спавшего уже три дня, и просто не заботится о глобальных проблемах. Питер и не должен был о этих проблемах заботиться, но его моральные принципы, сравнимые с ангельской добротой, не позволяли подростку оставить мир — и Тони — без своей помощи. Старк, кстати, был полным идиотом, когда дело касалось сна. Питер и Пеппер иногда заставляли его пойти и, наконец, поспать, угрожая тем, что жестоко отберут у него его драгоценные железки. Тони обиженно закатывал глаза, но спать уходил всё равно. Куда уж ему было спорить с Пеппер и Питером? Малышка Морган, через лет пять, кстати, тоже иногда помагала маме загонять ночного гения спать. Морган обожала слушать историю о парне-герое, которого звали Питер, чьё фото стояло у них на кухне и кого мама с папой часто могли мимолётно называть «малыш». Морган знала, что он был важной частью её семьи, ведь видела как папа и мама говорили о Питере. Она мечтала увидеть его. Но Питер не узнает, что иногда даже самой Пеппер хотелось назвать Паркера своим сыном, а Тони как-то на несколько часов вылетел из мира сего, когда Морган назвала Питра своим «братом из сказки, что живёт на небе». Тони тоже называл Питера своим сыном — разумеется, не вслух. Когда он был жив... А сейчас Тони нет. Нет человека, который без вопросов ставил его мнение в приоритет и позволял заботится о себе. Нет человека, к которому можно придти поздно ночью с пулей под боком, посмотреть большими глазками и мило прошептать что-то вроде: «простите меня, я так больше не буду, честно-честно, вы же не скажете Мэй, да?», чтобы на него не ругались. Питеру, вспоминая это сейчас, кажется, что он вёл себя как пятилетний ребёнок. Тони, если бы мог, точно сказал бы, что так и есть. И Питер бы не посмел спорить с ним. Он вообще редко обижался на мистера Старка долго, скорее делал вид для приличия. Да и оглядываясь назад, он до сих пор был тем ребёнком... просто запуганным, спрятанным и связанным собственными руками, без права голоса. И он хотел бы сейчас назвать Тони папой, даже если это бы сделало очень больно. А это, несомненно, сделало бы так больно, что Паркер бы рыдал в подушку несколько часов. Он потерял его. Питер помнил, как его собственное тело распадалось в пыль, но регенерация несколько раз пыталась склеить его органы назад, создавая чувство, будто бы его тело прошибали тысячей ржавых иголок, желая рвано зашить куски плоти назад. Умирая тогда, он был ужасно напуган. Слёзы застыли в его глазах, так и не упав на лицо. Они развеялись вместе с его телом. А потом он вернулся, и увидел Тони. Опять увидел его, живым и невредимым. Старк обнял его, и тогда весь страх наконец-то ушел. Когда на поле боя был Тони и Пепс, Питеру казалось, что он в безопасности, даже если Танос был прямо рядом с ним, нависнув самой большой угрозой для вселенной. А потом случился второй щелчок. И он помнил весь ужас который пережил тогда — было больнее, чем умирать. А как умирать, Питер не забыл. Для него прошло всего-то несколько часов. Он смотрел в его глаза — глаза Тони — в последний раз и думал, что много слов он так и не смог сказать. Видел слёзы других, слышал крики, но перед глазами было только лицо Тони. Человек, который был героем для Питера, стал героем для всех. Питер не смог его спасти... И он до сих пор ненавидит себя за это. И никогда себе не простит, что не смог защитить того, кто защищал его так много времени... Питер совершенно точно не мог терпеть человека, который был виновен в его смерти. Смотря в зеркало он видел заплаканное лицо человека, что когда-то потерял любимых родителей и дядю, но его чудесная тётя смогла полюбить его больше, чем любой другой человек во всей вселенной. Питер знал это. Тело тёти Мэй лежало на глубине двух метров под землёй, в холодном гробу. Тётя Мэй была даже больше, чем всем для него. Она была с ним столько лет, всегда защищала и знала о нём всё. Её улыбка всегда сводила с ума — Питер готов был бы пожертвовать всем миром, лишь бы снова увидеть её улыбку. Ничего и никогда не делало его таким же счастливым, как она. Она всегда была самой дорогой, самой теплой, самой нежной, самой милой тётей на свете. И Питер отдал бы свою ужасную жизнь — жизни ему уже далеко не жалко —чтобы его напоследок снова обняли, поцеловали в лоб и сказали, что всё хорошо. Иногда маленький Питер действительно называл её мамой. Они оба тихо делали вид, что этого вовсе не было, но это слово навсегда осталось в их сердцах. Паркер хотел вырвать свое сердце к чертям. Воспоминания всегда делали слишком больно. Питеру Паркеру всего лишь семнадцать, и прошло не так много времени ото дня её смерти, но его мир не смог стать хоть немного счастливее. Питер стремительно падал вниз и не мог ни за что зацепится. Руки которые держали его, давно похоронены под землёй. Он больше никогда не почувствует, как её руки обнимают его. Мэй нет. Сука. Питер Паркер очень сильно любил Мэй Паркер. Она спасала людей, и спасла его когда-то. После смерти родителей, дяди, Тони... После всего, она была рядом и готова была помогать ему всегда. Он не спас её, все было из-за него. Она умерла ни за что. Перед Рождеством она всегда украшала квартиру, готовила печенье и, укрываясь пледом, садилась в очередной раз смотреть с Питером Гарри Поттера и смеялась с заинтересованных глаз сына каждый раз как впервые. А потом целовала в макушку и позволяла уснуть у неё на плече под запах какао с маршмеллоу и имбирных пряников. Рождество всегда было настоящей сказкой. Как-то Тони подарил им дурацкие свитера с новогодними рисунками Человека-Паука и Железного Человека. И где он только их нашел? Хотя, для Тони же нет ничего невозможного. Питер носил свой свитер даже летом. Как потом оказалось, у Тони был такой же свитер. Питер очень долго заставлял Старка надеть его. А потом еще дольше обнимал. И так и не назвал папой. Пеппер сфоткала их, спящими в мастерской, в смешных новогодних свитерах, и потом они с Мэй хранили эту фотку у себя в телефонах кучу лет. Питер не знал, что на телефоне у Пепс она была до последнего дня, и она даже показала её Морган. Пока лицо Питера не стёрлось навсегда, и на фото Старк не остался один. А телефон Мэй остался под завалами дома... Как и серце Питера, наверное, осталось там, обнимая мёртвое тело самого дорогого человека. Кровь Мэй Паркер была на руках у Питера Паркера. Его мама умерла из-за него. Опять. Он не слишком помнил своих родителей — умерли они очень давно, лет десять назад. Но ему казалось, что его родная мама бы не была счастива видеть его таким. Она бы не поняла его. Она не Мэй и не Тони. Питер помнил её, любил, но был уверен, что была важна ему тогда, когда была рядом живой, но она ничего не знала о нём сейчас. Она ведь никогда не видела его таким. Взрослым проблемным идиотом, который был совершенно непослушным ребенком. Тони и Мэй были героями всей его жизни: тогда — потому что терпели его глупые супергеройские выходки, сейчас — сейчас они действительно были героями. Он так привык, что глубоко в сердце его мамой была Мэй... она была рядом всегда. И Паркер так хотел попросить у неё прощения за всё и отдельно за то, что не спас её. Мэй совершенно не была заменой родной мамы — Мэй была совсем другой. Она была его мамой, даже если он почти никогда её так не называл. Он очень жалел, что так и не поговорил с ней об этом. В голову залез образ Пеппер... Но она ведь даже не помнит его, и сейчас, наверное, сидит и грустно улыбается с Морган или листает свои бумажки. Он видел Морган с Пеппер пару раз после всего, но вскоре перестал их навещать — и Питеру, и Пепс было очень больно видеть друг друга. Но он определённо хотел бы обнять Пеппер сейчас. Они переписывались за несколько дней до смерти Мэй, и Питер знал, что маленькая Морган вспоминала о нем очень часто. А сейчас — сейчас больше не вспоминает. И Пеппер тоже уже не помнит парня, который всегда помогал ей отчитывать Тони и который спрашивал её о всяких мелочах почти каждый день в башне. Башня стоит и сейчас, только Питер знает, что там пусто, даже когда там куча людей. Он давно там не был, и не будет больше никогда. Ему казалось, что Пеппер винит его в смерти Тони, хотя никогда не показывала этого. Она тоже смотрела на него с любовью... Питер так хотел бы быть с ней и Морган сейчас, вместо холодной квартиры, пропахнувшей сигаретами. Питера не брали сигареты. Ебучие паучьи способности... Почему они заострили не только функции тела, но и боль?! Ответа он не узнает, конечно. Смотря в зеркало он видел лицо человека, что когда-то каждое утро садился за школьную парту с Недом или Мишель, разговаривал на дурацкие темы, обсуждал свои мисии, жаловался на боль в голове от отсутствия сна и прочее супергеройское дерьмо. Типа, почему тот обезбол не работает на него, это же не честно! Мишель могла стукнуть его по голове тяжёлым учебником, если он случайно заикнулся бы про какое-то ранение, и не бы выпускала его на патруль (Мэй и Тони собирались брать у неё уроки по усмирению гиперактивных подростков-мутантов). Питер считал абсолютно несправедливым тот факт, что не может устоять перед странной кудрявой девочкой. И он был так в неё влюблён. Нед смеялся и шутил над ними, но под пристальным взглядом ЭмДжей быстро затихал. Они долго с этого смеялись и целовалась ему на зло, припоминая его влюбленность в Бэтти. Нед был его единственным другом, кажется, целую вечность. Он был первым, кроме Тони, кто узнал о Человеке-Пауке! Питер не знал, что бы он без него делал. Сейчас тоже. Нед всегда помогал ему, прикрывал и защищал. Сейчас Питер бы хотел просто вновь разрыдаться и обнять его... Питер любил обнимать его, даже если делал это редко. Он ненавидел себя за то, что последние их объятия закончились слезами и разрушением... И если Нед узнал о Пауке случайно, то ЭмДжей сама догадалась. Она была такой... чудесно умной девушкой. Питер был по уши влюблён в неё. Когда он впервые поцеловал её, то его сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Целоваться было... прекрасно и трепетно. Он помнил каждый миг, и был готов растаять от любви каждую секунду пребывания Мишель в его жизни. Но Мишель в его жизни больше не было. — Я люблю тебя. — Я люблю т... Она не позволила ему договорить. Он обещал ей... Питер обещал Неду и Мишель, что расскажет им всё заново, но не рассказал. Он знал их много лет, но они совершенно не знали его. И они не должны знать. Питер был виновен в том, что они забыли его. Ведь даже если он любил их, то они его — нет. То есть, они любили его тогда, но жизнь Паука никогда не станет прежней. А кто он такой, чтобы решать, что кому чувствовать сейчас?! Последним подарком Неда на Рождество был набор Лего. Мишель подарила ему блокнот, полный его депрессивных портретов... Он его выкинул. Не мог смотреть ни на свое лицо, ни на штрихи, сделанные любимой рукой... Удар. Треск. Осколки. Он расхреначил ебучее зеркало с одного несложного удара. Оно оказалось очень хрупким. Какая ирония. Кулак Питера был изрезан в кровь, но боли вообще не было. Он обессилено упал на колени прямо рядом с острым стеклом, но даже не чувствовал, как оно впивается в тело. Слёзы текли по щекам, а в голове крутились дурацкие воспоминания... Одно за другим, они уводили его в безумие... Мистер Старк... вы победили Мне жаль, Тони... Я так по нему скучаю. Мэй, что случилось? Нет, нет, Мэй, прошу тебя, ответь мне! Все, к чему Человек-Паук прикасается, разрушается Вы забудете меня Я обязательно всё вам расскажу заново Я люблю тебя Я Питер Паркер, и я... хотел бы заказать кофе Где-то внутри него сидел тот самый маленький мальчик, захлёбываясь слезами. Питер любил их всёх грёбаные три тысячи раз. До сих пор любил. И он совершенно точно не простил себя за это. Он вылетел из квартиры как можно быстрее — с изрезанными коленями, руками и щеками, с синяками под глазами и кое-как напялив на себя противный костюм Паука. Он летал между освещенных улиц, захлебываясь слезами в маске, видя восторженные возгласы детей — если бы у него было время на рассудок, то он бы даже удивился тому, что они не боятся Человека-Паука, объявленного всему миру убийцей. Как же это заебало. Человек-Паук никогда не убивал!... Почему же его считали террористом? Почему не искали доказательства? Почему приняли за убийцу?! Сегодня ночью Человек-Паук впервые убил человека... Какой-то преступник трогал двух маленьких девчонок и их маму, прямо в Рождественскую ночь, нацелившись на них пистолетом... Питер медленно переломал ему все кости, смотря, как пятна крови остаются на костюме, слушал оглушительный крик со всех сторон. В ушах звенело от количества звуков, но больше всего во всей мелодии ужаса запомнился хруст чужих костей. С каждым новым звуком чутьё начинало заново сходить с ума, дергать его мозг и давить на душу непонятными отвращением и ненавистью. Хотелось выплюнуть все раздражение и боль на другого человека. Он сам был виноват! Сначала даже не было сожаления. Паук оставил покалеченное мёртвое тело лежать там, и просто скрылся. С неба медленно пролетели первые снежинки, укутывая землю в нежную пелену. Питер Паркер был убит вместе со своей любовью к людям. В тот день, когда он сказал Стивену, что хочет быть забытым, он не просто пропал со всех воспоминаний. Он перестал жить. Его даже не существует на документах. Ни один человек не помнил его. А все из-за него... А сейчас он плакал, смотря на кровь, которая следами расцвела на костюме дружелюбного соседа Человека-Паука и захлёбывался слезами. Он слышал стук своего сердца, и совсем не хотел, чтобы оно стучало. Он убил человека, твою мать! Он ломал ему кости и не слушал криков о помощи, не обращал внимания на мольбы о спасении. Куда же делся тот милый мальчик, что хотел спасать всех, даже самых злых монстров? Куда делся он, Питер, когда Человек-Паук убивал?! Все, к чему он прикасается, приходит к разрушению. Питер был разбитой ненужной куклой, которая потеряла своего хозяина, что должен был дергать за ниточки. Питер был потерян, забыт и одинок. Совершенно одинок. Он давно потерял здравый смысл. Только то, что у меня было моё «паучье чутьё», ещё не значило, что у меня был здравый смысл. За окном тихо падал снег. Где-то в параллельной реальности из его сна, семнадцатилетний мальчик сидел в гостинной в Башне Старка вместе с Мэй, Тони, Пеппер и Морган. Падал снег, приглушённый свет от новогодней елки едва освещал комнату, а из телевизора доносился гул голосов. Куча подарков горой валялись по всему дому, любезно адресованные от каждого мстителя или родного человека. Где-то там же, Старк обнимал Питера, перебирая темные кудряшки, Морган расспрашивала свою тётю Мэй о том, как они с её братиком праздновали Рождество раньше, а та улыбчиво рассказывала о старых свитерах от Тони, но, о боги, они потерялись! Морган обидчиво предъявляла, что хочет увидеть их, и Пеппер с невинным личиком приносила те же самые, давно утерянные тётей свитера, говоря, что посчитала милым найти их и одеть. И о, господи, у Пепс был такой же, и она хранила чёртовы свитера Мэй и Пита даже те пять лет. Где-то в тот миг Питер писал Мишель свое влюбленно-сладкое «люблю тебя 3000», а Пепс с Мэй повторяли то старое фото, чтобы обязательно отправить его в семейный альбом. И засыпал Питер в объятиях по настоящему родных людей. Где-то там, он назвал Тони папой, а Мэй мамой. И пообещал Пепс, что будет когда-то называть её своей мамой тоже. Он видел, как в её глазах застыли слезинки счастья, и очень ценил её и всех вокруг. А Морган, конечно же, уснула вместе с папой и братом на том диване под звуки какой-то части «Один дома». Питер очень любил их всех — мстителей, Неда, свою ЭмДжей, Тони, Мэй, Пепс и Морган, и всех-всех других. И он был по-настоящему счастлив с ними в тот миг. Где-то там, двадцать пятого декабря, сердце Питера Паркера трепетало от любви, нежности и ласки всех вокруг. Где-то тут, двадцать пятого декабря в 02:58, сердце Питера Паркера перестало биться. Не справился.