Бункер

Бункер радовал тишиной и плотным воздухом, который сгущал и концентрировал мысли, поддерживал острое, спокойное внимание. Усталые пальцы Стэнфорда не дрожали, выводя описание эксперимента и набрасывая занятных лесных существ, но привычных ощущений ему недоставало. Билл, отпечатавшийся на внутренних сторонах век, подталкивал его намёками, шутками, недомолвками, дарил волнительный жар и вдохновение, близкое художнику, а не учёному. Отчаянное желание показать, что он достоин, что он лучший, заставляло Стэнфорда писать и чертить быстро, скомканно, но идеально верно. Хижина стала храмом Билла благодаря ерунде в треугольных мотивах, которой Стэнфорд заставил полки, и пропитавшему стены духу поклонения. Ничего похожего на этот запал, подкрепляемый порой странными и стыдными снами, в бункере и быть не могло. Фиддлфорд, сидевший рядом, беспощадно ëрзал на стуле и наверняка уже протёр его зеленовато-серое клетчатое сиденье. Наклонившись, он прикручивал друг к другу крохотные детали, сверяясь сразу с тремя стопками чертежей, и ужасно щурился, так что очки постепенно съезжали с переносицы. Плечи напарника вдруг показались Стэнфорду опасно острыми и сгорбленными: он явно устал, но пытает глаза, руки и голову работой, пока Стэнфорд отдался своему мечтательному помешательству. Тихо прозвенела о стол толстая металлическая оправа очков Фиддлфорда. - Совсем вымотался, - невольно улыбнувшись, Стэнфорд мягко положил руку ему на плечо. - Пожалуй, - сдавленно, словно виновато признал Фиддлфорд, быстро порозовев и дëрнувшись от касания. - Будешь кофе? Я и тебе сделаю. - Идём спать, - смешок у Стэнфорда получился хрипловатый и невëселый, но обстановку разрядил. Фиддлфорд бессильно кивнул, явно прилагая титанические усилия, чтобы держать глаза открытыми. Вялыми шагами двое добрались до кровати, которую никогда не заправляли. Крепкие и уродливые наручные часы Стэнфорда показывали два часа ночи. Мысль о том, что хорошо бы сменить их циферблат на очередное подобие иконы, посвящённой Биллу, застала его на самом краю сна, и сил развить её не было. Проснувшись от внезапного ощущения холода, он обнаружил, что лежит лицом к лицу с Фиддлфордом. Ночная лампа неровно освещала синевой его растрёпанные волосы и широко раскрытые глаза, которые застыли в слегка застенчивом, но явно нежном выражении. Когда сонный Стэнфорд удивлённо нахмурил брови, нежность неловко и виновато ускользнула из взгляда напарника, задев каким-то разочарованием. Фиддлфорд было дёрнулся, чтобы побыстрее отвернуться, но Стэнфорд опередил его. - Постой. Даже в серовато-синей полутьме он отчётливо видел, как розовеет лицо Фиддлфорда, и, наслаждаясь этим, смущался сам. Билл, казавшийся сейчас невероятно далёким сном, любил так же поиграть со Стэнфордом, топить в жаре стыда, вынуждая полностью открыть то, что и так ясно читалось едва ли не в каждом жесте и взгляде. Нахлынуло вдруг жуткое чувство вторичности: он, может, настолько утонул в преклонении перед Биллом, что подражает ему? - Стэнфорд, - шёпот вернул его в бункер, - что ты хотел? Паника исчезла. Оглушительно стучавшее сердце и невероятный азарт прекрасно вписались на её место, и Стэнфорд, пожалуй, слишком медленно протянул дрожащую руку к лицу Фиддлфорда, внимательно и с удовольствием следя за ясно читавшимися на нём переживаниями. Щека, чуть шершавая от щетины, оказалась горячей. - А ты? - Стэнфорд не знал, следует ли ему давить улыбку, невольно расползающуюся на губах. Из-под волос Фиддлфорда теперь проглядывало краснеющее ухо. Засмотревшись туда, Стэнфорд не сразу сообразил, что его улыбка неизбежно потерялась в поцелуе - мимолётном от смущения касании губ. Прикрыв глаза, он потянулся за продолжением, дольше и смелее. Тёплая рука Фиддлфорда, нерешительно поглаживающая по плечу, разом распаляла тело и усмиряла привычное кружение хаоса в голове. Бункер укрывал безопасной металлической темнотой от всего сверхъестественного, межизмеренческого и внеземного. Впервые Стэнфорд расслышал: его сознание молило о таком же прочном стальном заслоне для себя. Фиддлфорд аккуратно прихватил губами кожу на его шее, притираясь ближе и задевая коленом пах, и серьёзная мысль испарилась. Оставалось громко выдыхать в нагревшуюся подушку, чувствуя, как ладони Фиддлфорда спускаются под футболкой всё ниже, и пытаясь изобразить собственными руками что-то приятное и возбуждающее. - Слушай, - прозвучало приглушëнно и робко, - а ты не против... Фиддлфорд провëл кончиками пальцев по колючей резинке чужих трусов, мимоходом залезая под неё, и выдохнул через ткань на напряжённый член. Поймав относительно разумную мысль о том, что последний раз они оба мылись часов двадцать назад в душном и едком дезинфицирующем шкафу, Стэнфорд невнятно заключил: его напарник явно не в себе. - Не против, - отчаянно выдохнул он, понимая, что и сам соображает не лучше. Губы слабо обхватили его член, и пальцы, зарывшиеся в мягких волосах Фиддлфорда, вздрогнули в непонятном спазме. Как бы ни хотел Стэнфорд потянуть, резковато и без слов прося взять глубже, он не мог осмелиться причинить боль, неудобство или неловкость. Тихий стон приняли металлические стены, превратив в смущающее короткое эхо. Наутро Фиддлфорд, сидевший за крошечным обеденным столом, отставил алюминиевую кружку с кофе и с явным душевным трудом поднял глаза на Стэнфорда, который безнадёжно проспал будильник и ходил как в тумане. Табуретка проскрипела под ним, а Фиддлфорд аккуратно накрыл его руку своей и хмыкнул, увидев неловкую улыбку, мирную и человеческую. Бункер радовал его тем, что у стен не было полных ненависти, злых, острых глаз.