Часть 18. Утрата
26 августа 2024 г., 16:13
К середине декабря, когда температура стала все чаще опускаться ниже нулевой отметки, дожди стали сменяться снегом, а школьный двор – превращаться в ледовый каток. Озеро полностью замерзло, и корабль Дурмстранга погрузился в зимнюю спячку: иллюминаторы его заиндевели, а снасти окончательно сковало льдом.
Небо в дневные часы окутывало окружающее пространство мягким синим сиянием, а ночью переливалось совсем другими оттенками: от изумруда до бирюзы, от яркой фуксии до индиго. Бывало, что луна светила так ярко, что рассветно-закатные сумерки могли продолжаться до утра, а бывало, что кроме нее и россыпи ярких звезд на небесном полотне не отражалось ни единого всполоха.
Завораживающее темное море сливалось с перламутровым небом, звуки ветра и волн убаюкивали: замок, стоящий на краю скалистого утеса, словно и сам погружался в подобие сна.
Ученики клевали носом на занятиях, зевали в обеденном зале и засыпали в библиотеке. Как мотыльки, они слетались к очагам немногочисленных замковых каминов, и разморенные теплом, роняли книги и пергаменты.
И все же предстоящий Святочный бал вносил некоторое оживление в охватившую замок сонливость.
Приезжие девушки ходили исключительно вместе, они хихикали и оглядывались на проходящих мимо юношей. Последние же тщетно пытались подкараулить их в одиночестве, даже прибегали к уловкам, чтобы отбить желаемых спутниц от «стаи». Местные студентки отличались от своих европейских соседок холодностью – они могли фыркнуть на прозвучавшее приглашение, а некоторые просто проходили мимо, не удостоив вниманием неудачливых кавалеров.
Французская чемпионка Софи Дюваль в присутствии половины школы была торжественно приглашена на бал ее же турнирным соперником Яном Мурешем. И согласилась, несмотря на то, что совсем недавно была замечена в тесной компании с Ли Джоржаном. Окружавшие Софи шармбатонки с завистью смотрели на образовавшуюся пару, провожая дурмстрангского дуэлянта восхищенными, а подругу - ревностными взглядами.
Льюису также не удалось скрыться от всеобщего внимания: только ему выпала честь оказаться приглашенным на бал местной, и очень красивой студенткой. Жгучая брюнетка с конским хвостом до самой талии обещала стать сероглазому шотландцу эффектной парой, оттого прозвучавший после субботнего ужина вопрос ввел Гермиону в ступор.
- Меня? – переспросила она Льюиса.
Он встретил ее на выходе обеденного зала, пообещав занять лишь минуту времени.
- Только первый танец, на открытии, - смущенно пробормотал юноша, поспешно добавив: – в знак благодарности.
- Кхм, - протянула Гермиона, подняв бровь. – А как же эта девушка из Дурмстранга?
- Демира согласилась, я ее сразу предупредил, - отчеканил Ганн, явно готовый к этому вопросу.
Удивляясь непосредственности современного поколения, Гермиона пожала плечами, и не найдя причин для отказа, согласилась.
- Вы мне очень помогли в процессе подготовки, мисс Грейнджер, - когтевранец все еще продолжал находить оправдания для неловкого разговора.
- В таком случае уместнее будет просто «Гермиона», - рассудила она, и пожелав юноше спокойной ночи, покинула зал.
Размышляя всю последнюю неделю о разговоре с Робсоном и открывшихся обстоятельствах его жизни, Гермиона все чаще задавалась вопросами, сколько невинных магглов пострадали от режима Волдеморта, и сколько людей утратили покой, не зная, что именно произошло с их близкими. Неизвестность, в которой они пребывали, могла свести с ума любого.
В абсолютной темноте подземелий мрачные мысли не добавляли бодрости духа, и Гермиона перед сном стала прогуливаться – иногда по школьному двору, иногда ограничиваясь созерцанием сумеречного неба с террасы второго этажа.
Но в воскресенье стоял штиль. Море замерло, ветер стих, и тишина вокруг стала по-настоящему пугающей. Будто это вовсе не Морфей распахнул свои гостеприимные объятия, а самая настоящая смерть. Морская сталь сплавилась со сталью небесной, не оставив вокруг ни единого теплого пятнышка. И ни скупое тепло гостиной, нагретой стараниями Северуса, ни хитроумные согревающие заклинания не могли избавить Гермиону от того холода, что поселился внутри.
Проваливаясь в забытье, она словно наяву видела два каменных надгробия с одной и той же датой в конце. Женские имена имели одинаковую фамилию «Робсон», дата рождения первой из них отличалась на двадцать лет и пару месяцев. Разум Гермионы отчаянно сопротивлялся принимать тот факт, что когда-то у Пола была жена и дочь, и что однажды, в один-единственный день, он лишился сразу обеих.
***
Воскресенье принесло сразу несколько новостей. Во-первых, Люциус прислал письмо – никак, решил заморозить ту рогатую неясыть, что заменила им филина после отъезда Драко. С усмешкой подумав, что лучше бы они брали пример с собственного сына и не мучили бедную птицу, ареал обитания которой был далек даже от Англии, Северус все же какое-то время находился в сомнениях. Приглашение провести пару дней на юге Франции – вроде как у Малфоев там проживали дальние родственники – Люциус озвучил со свойственным ему снисходительным великодушием. Впрочем, манеры хозяина семейства волновали Северуса в последнюю очередь, а вот прерывать многолетнюю традицию встречать новый год вместе с ним и Нарциссой бы не хотелось. Рождество оставалось сугубо семейным празднеством, поэтому Северус его проводил в неизменном одиночестве. А пара дней в тихом мэноре, за дегустацией очередного коллекционного вина, вдали от людей и в особенности – учеников, приятно разбавляли его новогоднее уединение. Обаяние и остроумие Нарциссы сглаживали занудность и категоричность ее мужа, что с годами стал почти таким же невыносимым, как и сам Северус. Французская локация Малфоев наверняка была не хуже Английской, но новые знакомства, и тем более – с представителями этого неординарного семейства, было далеко не тем, чего он хотел. И все же перспектива сменить обстановку, отвлечься от не отпускающих его мыслей, казалась привлекательной. Агнес после скандала, устроенного Олимпией по поводу невозможности отправиться на каникулы, пошла на уступки и разрешила покинуть замок одному из пары делегатов. Второй при этом должен был остаться как исполняющий обязанности первого. Представив, как в случае его отъезда звучал бы статус Гермионы, Северус вздохнул. Это были именно те мысли, от которых он хотел скрыться. Он слишком устал от них – от своих сомнений, переживаний и рефлексии по поводу каждого оброненного ею слова, каждого брошенного ею взгляда. Он не знал, уедет ли она на каникулы или останется здесь – тем самым предоставив возможность ему самому ненадолго оказаться по ту сторону. Мысль о том, что перемещению в Англию она предпочтет пребывание здесь, рядом с ним, пробуждала именно то, от чего он бежал. А вероятность, что она все же покинет Дурмстранг, внушала еще большую досаду. Впрочем, к ней он был более, чем привычен. Возможно, именно из-за этих мысленных метаний он до сих пор не удосужился спросить ее. Просто поинтересоваться ее планами, из элементарной вежливости – что могло быть проще? Вторая новость пришла от Ганна – он сумел раскрыть секрет снитча и добыть подсказку. Но несмотря на то, что теперь юноша мог поделиться деталями и при необходимости обратиться за помощью, делать он этого не стал. Северус по-своему был горд им. Вспомнилась сторожевая башня первого состязания и Гермиона, пристально следящая за когтевранцем. Северус был уверен, что аналогично юноше она перебирала в уме всевозможные заклинания, способные укротить снитч – настолько она была поглощена происходящим. Он помнил, как с ее мантии ручьями бежали струи дождя, как намокли несколько выбившихся из капюшона локонов, ее побледневшие губы и покрасневшие от ветра глаза. Он снова вспомнил, как она обняла его – бросилась на шею, как тогда в лазарете Хогвартса, когда он пришел ее навестить. Совесть щедро напомнила, что то был вовсе не обычный визит: сработали сигнальные чары и он принесся в считанные секунды, чтобы найти ее, с расцарапанными руками и припухшими глазами. Злость, жалость, сожаление от случившейся накануне ссоры – это были слишком невыносимые эмоции для него. Что тогда, что сейчас. «Ты слишком стар для нее», думал он в то время. Теперь же утверждение стало еще короче. Он просто стал стариком. Возможно, гораздо раньше, независимо от возраста. Даже раньше своего первого приезда в Хогвартс, не говоря о том времени, когда ушла Лили. Тогда ему казалось, что он и вовсе стал мертвецом. Лили. В этом году он даже не вспомнил о случившемся в Годриковой лощине – Хэллоуин преподнес ему другие сюрпризы. Пропавший голос, танец Гермионы с Бернаром, их уединение в подземном коридоре и гнусные намеки, что отпускал француз. Северус часто вспоминал, как в тот вечер она стояла в гостиной – с переброшенной через руку мантией, с рассыпанными по плечам волосами, растерянная и необыкновенно прекрасная. Возможно, в тот момент она пыталась вспомнить, навели ли они с Бернаром заглушающие чары; задавалась вопросом, мог ли он услышать что-либо из сказанного. Возможно, этим был обусловлен ее беспомощный вид. Но вероятнее всего ее мысли занимал француз, тем более, ввиду этого чертового поцелуя, которым она его наградила. Тогда, в порыве бешенства, он готов был дописать в ее пергамент еще несколько строк. Гораздо более резких и недвусмысленных. Которые, очевидно, лишь еще больше обнажили бы его чувства. Только поэтому он сдержался. Навязчивые мысли раз за разом возвращали его к ней, спящей в соседней спальне: когда он разглядывал каменный потолок, закинув руки за голову; когда он читал книгу, пытаясь уловить ускользающий смысл; когда он вкушал горечь местного огневиски, прогоняя самое тяжелое воспоминание их общего прошлого. - Доброе утро, Северус, - говорила она, и разум его словно окутывало мягким туманом. - Северус, ваша очередь, - напоминала она ему про шахматы, и по его телу бежали мурашки. Он вспоминал ее шрам, как коснулся ее лица, как провел пальцами до нежной шеи, где заканчивался рубец, как она, не мигая, смотрела на него в этот момент. И как после этого она, надев маску бесстрастности, закрылась. Проклиная все случившееся – начиная с поездки в Дурмстранг и заканчивая их последней встречей (она пожелала ему спокойной ночи и улыбнулась своей несимметричной улыбкой), Северус распрощался с надеждой на скорый сон и поднялся с постели. В размышлениях о том, что послужило причиной подавленности Гермионы в последние дни, прошли несколько минут, прежде чем он осознал, что нарезает круги по спальне. Чертыхнувшись, распахнул дверь и вышел в гостиную. В тусклом свете фонаря увидел свою тень на каменной стене и ухмыльнулся: даже она выглядела жалкой и затравленной. В этот момент из-за двери соседней спальни послышался стон.***
Это был уже четвертый раз, когда он без приглашения входил в ее комнату, и второй – когда при этом она находилась внутри. «Возможно, с ней кто-то есть», - промелькнула ужасающая мысль, покуда он открывал дверь. Эта мысль парализовала его легкие, его сердце, и лишь когда взгляду открылась кровать, он снова смог дышать – она была одна. Гермионе, очевидно, снился кошмар, но при этом она не металась по постели, не комкала одеяла. Подойдя ближе, Северус заметил, что даже ее глаза не двигались: во сне она смотрела на источник своего страха в упор. Она вся будто сжалась, не имея сил пошевелиться, не способная закричать. - Мисс Грейнджер, - тихо позвал он, присев на край ее постели. Освещать комнату Люмосом не пришлось – на тумбочке нашлась лампа, света от которой хватало как раз на то, чтобы дойти от двери до постели. Ведь основное назначение лампы было в том, чтобы согревать. Гермионе было всего одиннадцать, когда она освоила эту магию. - Мисс Грейнджер, - повторил он, вглядываясь в ее лицо и надеясь, что кошмар отступил. Ответом ему был еще один стон, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Он знал это состояние – ужас сковывал похлеще Инкарцеро, оглушал как мощный Ступефай, и лишал воли подобно Империо. Счастливчиком был тот, кому удавалось быстро проснуться. Он же чашу безумия всегда испивал до дна - разбудить его было некому. - Гермиона, - сказал он чуть громче. Он потянулся к ней рукой, но стоило приблизиться, как рука предательски задрожала. И все же он дотронулся – убрал волосы, упавшие ей на лицо. Невесомое прикосновение, которое она едва ли ощутила, опрокинуло его внутренности, смешав с огнем: его взгляду открылся ее шрам. Маскирующие чары окончательно рассеялись, беззастенчиво явив багровую линию, перечеркнувшую сразу половину лица. - Гермиона, - прошептал он, раздираемый муками совести. Невозможность выяснить обстоятельства, обрекших ее на постоянную потерю магических сил из-за шрама, усугублялась подозрением, что даже близкие Гермионы не знали о его существовании. Но отсутствие этой информации не освобождало Северуса от мучившего его вопроса. Случилось бы все это с ней, найди он в тот злополучный летний день другие слова? Так или иначе сделанного было не вернуть. Порез некой магической субстанцией – а именно это было самой вероятной причиной того, что свести его так и не удалось – уже оставил свой след. И все же он совсем ее не портил, хотя безусловно, мог шокировать индивидов со слишком тонкой душевной организацией. Северус вспомнил, как в прошлом ноябре очертил линию шрама, тем самым ошеломив Гермиону. Хотя неизвестно, что ее больше поразило – что он узнал, или что он прикоснулся. На этот раз он не колебался – мягко дотронулся до ее нежного виска – такого уязвимого, почти как у ребенка; огладил высокий лоб – свидетельство незаурядного интеллекта; наклонился к ее лицу. - Проснитесь, - прошептал он ей на ухо, почти коснувшись его губами. Она больше не стонала, а ее челюсти, как и сведенные на переносице брови, расслабились. Возможно, почувствовав тепло его ладони, а может, услышав его зов, она повернулась к нему. Глаза ее оставались закрыты, а лицо оказалось напротив его собственного. Одно короткое мгновение – растянувшееся в его собственных ощущениях до бесконечности, он рассматривал ее: темные линии ресниц и бровей, вздернутый нос, приоткрытый рот. Аккуратно убрав руку, он медленно отстранился. Ее кошмар отступил, и дыхание выровнялось – пора было уходить. Он поправил одеяла, убрал с ее щеки еще один упрямый локон. Он хотел еще раз прикоснуться к ее шраму, но ограничился тем, что огладил ее волосы, рассыпанные по подушке. Он смотрел на нее и вспоминал ту, которую знал на протяжении семи лет. Но с тех пор прошло еще столько же, и теперь он не был уверен, знал ли он на самом деле Гермиону Грейнджер. Открывшиеся ему обстоятельства ее жизни – скрытой от прессы и даже знакомых по школе – не оставляли сомнений в том, что эти годы прошли отнюдь не так, как он себе представлял. Шрам, Непреложный обет, запасная палочка, владение которой строго запрещалось Министерством, ее вылазки за пределы сверхсекретной скандинавской школы – что еще она таила в себе?***
Когда дверь захлопнулась, Гермиона открыла глаза. Ей понадобилась вся выдержка, все навыки, приобретенные за годы работы в Отделе тайн, чтобы ни пульс, ни дыхание, ни единая мышца лица не дрогнули от его присутствия. Как можно было забыть про заглушающие? Выпутавшись из кокона одеял, она нашла палочку и тут же исправила эту оплошность. Теперь можно было не сдерживаться – и сердце понеслось вскачь, увлекаемое притоком кислорода от лихорадочного дыхания. Задыхаясь, она отбросила палочку и сжала кулаки. Торнадо из мыслей и чувств набросился на нее подобно цунами: негодование, что он явился без приглашения – ведь что мешало ему, пусть и услыхавшему, что ей снится кошмар, просто постучать и разбудить ее; злость на саму себя, что не приняла необходимые меры – кроме заглушающих она могла бы запереть дверь, хоть даже шифрующим заклятьем; досада, что она нарушила его отдых и тем самым поставила их обоих в неловкое положение. Закрыв лицо руками, Гермиона нащупала шрам, и едкая горечь затопила ее существо – теперь он не только почувствовал, но и в полной мере лицезрел ее уродство. Она бы разрыдалась от бессилия и обиды, не переполняй ее сейчас ярость. Сев в постели, она рассмеялась. Выходит, чтобы он снизошел до нее, чтобы прикоснулся к ней, лишь подобный повод мог служить оправданием. Ну или укус ядовитой тентакулы, - напомнила она себе. Хотя после того, как он увидел ее без маскирующих чар, едва ли можно было предположить, что ему захочется повторить подобный опыт. Гермиона знала, какое зрелище представляет ее лицо без чар и маггловского грима. Вероятно, такое же жуткое, как явилось ей во сне. Кошмар был настолько правдоподобным, что от ужаса она вся покрылась холодным потом. А потом пришел он, что-то прошептал, и она проснулась. Ей даже показалось, что он назвал ее по имени. Они встретились за обедом. К этому времени большая часть школы уже проснулась, зал был наполнен разговорами и звоном столовых приборов. По окнам барабанил дождь. Он, погруженный в размышления, не услышал ее тихого приветствия, а когда наконец заметил ее, тотчас переменился в лице. Вспоминая об этом позже, Гермиона не смогла бы охарактеризовать, как именно он среагировал на ее появление. - Приятного воскресного дня, - сказал он, скользнув взглядом по ее лицу, по ее щеке. Коварство чувств проявилось жжением в глазах. В горле с самой ночи стоял ком. Судорожно пытаясь восстановить сбившееся дыхание, она кивнула и натянуто улыбнулась. Заговорить об этом она смогла лишь на следующий день, вечером понедельника, когда он спустился в подземелья. - Мне жаль, - призналась она, когда он занял кресло напротив и пристально на нее посмотрел. Самообладание, которое она с трудом сохраняла, представлялось тонкой гранью отвесного обрыва, за которым плескался океан отчаяния. Он кипел и бурлил, возвращая ее в тот день, когда оборотень заклеймил ее этим отличительным знаком слабости. «Концентрация, самоконтроль и дисциплина» - был девиз Отдела. Она нарушила его троекратно. - Я ждал, когда вы заговорите об этом, - вздохнул Снейп, отведя глаза, а она с тоской подумала, что даже он, немало повидавший в жизни, оказался шокирован. - Кошмары – не редкость, - пожала плечами Гермиона, стараясь демонстрировать непринужденность, – как и шрамы. Простите, что помешала вашему отдыху. - В какой-то степени это я помешал вашему, - ухмыльнулся он и снова посмотрел на нее этим взглядом, от которого ком в ее горле зашевелился. - Тем не менее я должна поблагодарить вас, - мужественно вымолвила она, игнорируя колючие слезы, застрявшие внутри. – За то, что разбудили. Северус вместо ответа продолжал смотреть на нее: за прошедшие сутки он в сотый раз с усердием ювелира оглядывал левую сторону ее лица. - Надеюсь, это больше не повторится, - пообещала она, чувствуя, как слезы прокладывают путь сквозь ее нутро. Нужно было уходить. Отвернувшись, Северус сглотнул. Вероятно, он тоже балансировал на некой грани, как минимум, неловкости и сожаления от случившегося. - Спокойной ночи, - пробормотала она, а после стремительно скрылась в комнате. Там, за ограждающими ее стенами и заклятиями, из нее вылилась вся обида и боль. Словно огромный треснувший резервуар с морской водой, она заливала постель и одеяло, подушку и собственные руки. Она чувствовала себя изгоем, сломанной куклой, брошенной собачонкой. А ведь когда-то он считал ее привлекательной, хотя с завидным упорством сопротивлялся этому. Но это время давно прошло. Сожаление, чувство вины и нескончаемое горе поглотили ее. Это было ощущение грандиозной утраты, уже дважды посещавшее ее за прошедшие годы. До сих пор оно провоцировалось лживыми новостями относительно его помолвки. Но как оказалось, даже отсутствие другой женщины в его жизни не означало, что она оставалась для него той, о ночной встрече с которой можно вспоминать хоть с каким-то проблеском тепла, а не с таким очевидным сокрушением и раскаянием.***
Следующие два дня прошли, как в тумане. Завалив учеников контрольными (напрасно они ожидали поблажек из-за приближающегося Рождества), он обеспечил себе роскошь молчания. Уроки проходили под скрип перьев и шелест страниц, что не мешало ему любоваться на густую синеву полярной ночи и предаваться мыслям, удивительным образом с нею перекликавшимся. В смиренном оцепенении он пытался вспомнить, когда именно безысходность стала его постоянной спутницей. Вероятно, еще в детстве, когда мать терпела выходки отца и не желала ничего менять. Потом была школа, мародеры, Лили и проверенная им аксиома: сказанного не вернуть. Собственноручно уничтоженная дружба (хотя кого он обманывает?), и как следствие – все та же безысходность, когда он видел их, когда они поженились, когда Лили родила ребенка. А потом Лили умерла. Изменить уже было не просто нечего, но и незачем. С равнодушием палача он отдал свою жизнь Дамблдору – как же без общего блага? – а Волдеморту его жизнь на тот момент уже принадлежала. Идеальная марионетка без права на перемены, образцовый раб без надежд и устремлений. Лишь к сорока годам он осознал, что обрел свободу. Но мог ли он быть свободным после стольких лет, проведенных в оковах безысходности? Он почти потерял волю к жизни, существовал, как призрак. Слова «жизнелюбие» и «жизнерадостность» по-прежнему остаются для него лишь набором звуком. И все же на короткий миг он почувствовал этот вкус, вкус ожидания завтрашнего дня, вкус надежды на встречу, на возможность услышать ее голос, на величайшую роскошь поймать ее взгляд. Короткий миг по сравнению с его остальной жизнью, тем не менее он казался самым ярким, прочно зацементированным в памяти, как бы он ни пытался вырвать его оттуда. А потом семь лет покоя: заслуженного отдыха, привыкания к новой жизни, в которой больше не было долгов, и уж тем более, долгов жизни. Он открылся свободе, ощутил ее дивный вкус, разглядел ее поразительный цвет. Нет, он не пустился в тяжкие, как многие другие, он даже остался верен некоторым привычкам, с той разницей, что теперь позволял себе быть там, где хотел, и делать то, что ему не досаждало более обычного. Преподавание в Хогвартсе не было делом его жизни, но это было занятие, к которому он привык, приносившее деньги и занимавшее мысли. Кроме того, это было единственное место, в котором он мог лелеять воспоминания. Те самые, от которых поначалу пытался избавиться. После последнего разговора с Гермионой он вдруг понял, что больше не вернется в Хогвартс. Ибо он просто не выдержит этого. Ведь она всколыхнула тот слоистый припорошенный временем пласт памяти, который заиграет новыми красками, звуками и запахами, вернись он обратно. Лазарет Помфри будет не просто лазаретом, где когда-то лежала «Мисс Всезнайка», он станет отсылкой к лазарету Дурмстранга, будет напоминать ее спальню, где она задыхалась от дыма, где ей снился кошмар. Большой зал больше не будет трапезной, он станет костью в горле, напоминавшей о том, как она сидела за соседним стулом и улыбалась, принимая кофе и протягивая солонку. А его собственные комнаты в башне ЗОТИ, так удивительно похожие на местные апартаменты, раз за разом будут возвращать его к их общим вечерам за партией в шахматы, за очередным спором, за тишиной в обществе друг друга. Из мыслей его вырвал школьный звонок, извещавший об окончании урока. Ученики сдали переводы рун и поспешили на ужин. Он шел вслед не торопясь, вспоминая приглашение Люциуса и сетуя, что так и не спросил о ее планах на каникулы. Спустившись на первый этаж, он вышел из холла и сразу за арочным проемом повернул в сторону обеденного зала. Он уже дошел до дверей, за которыми шумели студенты и откуда раздавались аппетитные запахи, когда чуть поодаль заметил их. - Ты неуловима, Гермиона, - игриво сказал Бернар, стоявший к нему спиной. Что она ему ответила, Северус не услышал. Но в темноте галереи он заметил брошенный через спину француза взгляд. В набившем оскомину безысходности он ускорился и скрылся за дверями. - Вы намерены провести все праздники в Дурмстранге? – спросил он ее в пятницу за ужином. В зале было шумно – старосты раздавали портключи студентам для завтрашнего перемещения. Семестр был окончен, впереди – Святочный бал, Рождество и каникулы. - Боюсь, что нет, - сухо ответила Гермиона. – Планирую воспользоваться послаблением Агнес и на неделю вернуться в Лондон. Он кивнул в ответ. - Вы тоже хотели? – догадалась она, вопросительно глядя. - Не в Лондон, - ответил он. – Впрочем, неважно, я останусь. Она в ответ тоже кивнула. Это был их самый длинный диалог за прошедшие дни.***
Ночью он долго лежал без сна, вглядываясь в абсолютную темноту спальни. Снаружи рвал и метал ветер, а здесь, в глубине, можно было услышать лишь отголоски непогоды. Грохот камнепада, приглушенный толщей скальных пород, да изредка – капанье воды. Ощущение безысходности снова порабощало его. Отъезд к Малфоям мог дать передышку, но вместо него передышку получит Гермиона. «Более, чем заслуженно», - пришел к выводу он, вспоминая их разговор о кошмаре и его визите в ее спальню. Перед глазами все еще стояла она, скрестившая руки в защитном жесте. «Надеюсь, это больше не повторится», - прозвучало и как обещание, и как предостережение. Это было именно то доказательство, та точка в конце предложения, что подводила итог. И ее жалостливый вид, когда она начала этот короткий, но крайне мучительный разговор. Она словно извинялась, заранее предвидя, что позже он поймет этот простой факт – он был ей неприятен. Нащупав делюминатор, Северус вернул свет в настольную лампу. Этого хватало лишь на то, чтобы осветить столешницу крохотного письменного стола, да плеснуть Огденского. А больше ему сейчас и не требовалось. Одним глотком осушив бокал, он вернул его на место и заметил рядом с кипой контрольных работ пергамент. «Простите, что доставила Вам столько хлопот», - было последним, написанным в нем. Сев за стол, он перечитал их диалог, случившийся после истории с камином. Он предложил переехать в комнату Крама, а она – спорщица до мозга костей, не стала отвергать эту идею. Что, если он тогда ошибся, полагая, что она слишком благородна и прямодушна? Что, если она и впрямь предпочла бы держаться от него подальше, но постеснялась об этом сказать? Возможно ли, что она рассчитывала на его слизеринское воспитание, и что он поймет многочисленные намеки? Подвинув к себе чернильницу, он взял перо. Горечь – было слишком сладким определением тому, что он чувствовал. 𝄞 Eivør (Radiohead) - Street Spirit
