Молчи

      Золотые поля специи простирались до исчезающего во мраке горизонта.       — Моя пустыня. Мой Арракис. Моя Дюна.       Раскалённый песок обжигал ноги. Впереди, где-то очень далеко, возникла крошечная дверь – дверь в покои отца, Пол узнал её даже отсюда. Затылком чувствуя подступающую тьму, он ускорился, хотя, казалось, и так мчался быстрее ветра.       — Моя пустыня. Мой Арракис. Моя Дюна...       Сотни рук тянулись к нему из пустоты, хватали за лодыжки, плечи, волосы... Они пытались остановить его, хотели утащить с собой назад, но Пол продолжал бежать из-за всех сил.       —... пустыня. Мой Арракис. Моя Дюна...       Что-то капнуло ему на нос. Затем ещё раз и ещё. Пол посмотрел наверх и встретился взглядом со звёздами, яркими, точно глаза ибада. Их было не счесть и все они плакали по нему солёным дождём – дождём! – с безоблачного неба.       —... Мой Арракис. Моя Дюна...       Вместе с водой на землю музыкой полились голоса. «Лисан аль-Гаиб» – пели они, и Пол закрыл уши, чтобы не слышать. Ему не нужны были их песни. Всё, что ему нужно – скорее добраться до двери и скрыться за ней. Тогда он будет спасён.       —... Арракис. Моя Дюна...              Из мокрого песка прорастала трава, густая и пахучая, как на Каладане. Пол нёсся, и босые ступни его оставляли на ней кровавые следы, а звёзды всё плакали и плакали...       —... Моя Дюна...       Он ощущал за спиной ледяное дыхание, туманом преследующее его уже целую вечность. Иногда оно отставало, а иногда подбиралось так близко, что желание оглянуться подавляло всё на свете. Но этого нельзя было делать. Оглянуться означало погибнуть, а бежать дальше – жить. Пол бежал, и вот наконец заветная дверь оказалась перед ним. Он распахнул её.       —... Дюна...       И увидел своего отца. Лето Атрейдес, нагой и неподвижный, в кресле возле длинного каменного стола. Это были не его покои, а обеденный зал в Арракинском дворце, они нередко ужинали тут всей семьёй. Зелёные глаза герцога были широко открыты, а губы едва заметно шевелились, повторяя какие-то слова. Полу пришлось наклониться, чтобы расслышать их.       — Здесь я стою, и здесь я останусь.       Красный дым заполнил зал. Пол закашлялся: горло будто пронзили сотни игл, острых, как Гом джабар.       А потом – очень долго – с ним пребывали лишь боль, слёзы и пение звёзд...       Когда алое марево рассеялось, он обнаружил, что снова находится посреди пустыни, бескрайней и дикой. На сей раз здесь не было ни дождя, ни двери, ни тянущих назад рук... Только дюны, специя и ночное небо.       И звёзды молчали, как им и положено.       Пол потёр горящее горло и побрёл вперёд.       Песок больше не обжигал ноги, а обволакивал их тёплым одеялом. В воздухе витал ненавязчивый запах железа – запах запёкшейся крови. Пол был уверен, что когда-то знал, почему ощущает его, однако вспомнить отчего-то никак не мог. Это было и неважно. Вокруг царили такие совершенные тишина и безмятежность, что теперь абсолютно всё во Вселенной казалось ему неважным.       Всё, кроме проклятой боли в горле.       Тысячи и тысячи лет значение имела только она.       Где-то позади послышался странный шорох, и Пол обернулся, наверное, впервые за вечность. Обернулся и замер в оцепенении – прямо перед ним, возвышаясь, словно скала, в таком же оцепенении застыл...       Бог?       Дьявол?       Пол не знал наверняка.       Тело этого богоподобного чудовища представляло собой колоннаду из золотисто-песочного хитина, сегмент за сегментом, будто кольца исполинского многовекового дерева. Каждая пластина была размером с щит древнего воина и отливала медью. А на этом постаменте, этом троне из плоти – лицо, незнакомое, но такое родное, что хотелось дотронуться до него, погладить по морщинистой щеке... Также, как когда-то давно, Пола гладил его собственный отец.       Глаза этого несчастного существа были полны мудрости. В них тонули звёзды, рождались и гибли целые цивилизации. В них не было ни белка, ни границы между зрачком и тем, на что он смотрит, только синева, знающая всё, что было, и всё, что может быть. Они со скорбью взирали на Пола, и под этим взглядом он чувствовал себя таким маленьким, таким ничтожным.       Как мышь.       Это одновременно дарило покой и внушало дикий, первородный ужас.       Существо медленно наклонилось. Сухие, будто пергамент, губы дрогнули, растянувшись в печальную улыбку, и нежно поцеловали Пола в лоб.       Мир вспыхнул белым светом.       А после – разбился на множество частиц.       Пол проваливался в будущее, будто в колодец без дна. Множество различных картин проносилось мимо со скоростью ударов сердца. Они не складывались в историю, они были её осколками, которые впивались в него, оставляя кровавые раны-воспоминания о том, чего ещё не случилось.       Вот он, убивает человека, который в другой реальности становится его близким другом. А вот мать, которую так рад видеть, но на которую так зол, что больше не может доверять ей. Вот девочка с синими глазами из его снов. Она льёт слёзы по тому, кого Пол не смог спасти. А вот и снова он сам, вонзает нож в грудь того, кого ненавидит также сильно, как и любит… И ещё много всего другого: маленьких детей в пустыне; девушку, которую собственная мать наречёт самым ужасным словом во Вселенной; хладнокровную, но далеко не бесчувственную принцессу; Преподобную Императора и самого Императора. А ещё войну. Ужасную войну и миллиарды трупов по всем галактикам. Такого кошмара ни одна человеческая эпоха ещё не видывала.       Полу хотелось закрыть глаза, но он не мог – веки не слушались, да и были ли они вообще? Он больше не ощущал своего тела так, как раньше, а между тем скорость видений всё нарастала и нарастала. Фрагменты становились меньше, короче. Они уже не показывали сцены, а вонзались в сознание, словно осколки разбитого стекла: обрывок мелодии, которую Пол никогда не слышал, вкус крови и мёда на языке, плач ребёнка, крепкие объятия и влажные поцелуи, боль от глубокого пореза на руке, грохот шагов и тишина после взрыва…       Он падал всё быстрее. Картины будущего слились в ослепительную полосу света и шума. Нити судеб спутались в огромный беспорядочный клубок, и он летел в самую его сердцевину, где не было ни начала, ни конца, только всепоглощающе вниз.              Я буду падать вечно, промелькнула ужасающая мысль, тонкая, как паутина. Я буду гореть в огне из грядущего, и это не прекратиться никогда.       Но он ошибся.       Падение закончилось так же внезапно, как и началось. Не ударом, а мягким приземлением в неожиданные уют и теплоту. Оказывается, у бездны всё-таки существовало дно, и дно это было устлано подушками и одеялами. Пол опустился на них и сразу же проснулся.