Он ненавидит всех, но любит его.
24 августа 2024 г., 09:41
— При-и-ивет, — голос хмельной и, как всегда, нахальный. Глаза блестят и похожи на хрусталики из-за алкоголя в крови.
Сейшу лишь тяжко вздыхает и трëт переносицу пальцами, — он слишком устал видеть пьяную рожу друга, который уже давно сказал забыть о нëм, — но отходит с прохода, пропуская парня в квартиру. Как бы то ни было, ему не хочется, чтобы тот сначала долбился в дверь в пьяном угаре и распугал соседей, а потом бы уже названивал ему с разных номеров, которые Коконой, похоже, меняет каждый час и не по разу, и уже в бреду от повышенной температуры нëс всякую чушь.
Как только младший проходит, то чуть не валится прямо на пороге, запнувшись о собственную ногу. Инуи еле как успевает спасти эту куклу-неваляшку от разбитого лица и крови на паркете, словив на предплечье и утянув на себя. Получилось, мягко говоря, хреново, ведь Хаджиме неслабо заехал затылком ему в подбородок и локтëм в живот. Сейшу же выругался, использовав отборный мат, который только знал, и повëл друга за ручку, как маленького ребëнка, в гостиную. За это время Коко получил несколько незаслуженных, по его скромному мнению, подзатыльников, а Инуи несколько новых синяков из-за пьяной неуклюжести возмущающегося.
В комнате слышно тиканье часов, шум машин за пять улиц отсюда и голос Хаджиме, который то ли решил попеть, то ли повыть на луну. Инуи точно не понял, но слышал отчëтливо протяжное "Ууу". Значит, сегодня полнолуние и из младшего вырывается оборотень-алкоголик. Нет, сам Коконой не был таким уж заядлым пьянчугой, но иногда выпивал так много, что даже веситься хотелось всем, кроме него.
Сейшу пытается снять с лежачего и воющего Коко пиджак, который успел где-то заляпать, либо же просто упал на землю, пока перелся сюда. Однако ему препятствует сам Хаджиме, думающий, что его бьют, и чуть не заехал коленом в спину Инуи, а затем получил отрезвляющую пощëчину. Хороший лещ действовал недолго, лишь на пару секунд, но за это мгновение старшему удалось совершить задуманное.
Пиджак уже валялся на коленях Сейшу и наблюдал за ним, проверяющим друга на различные повреждения. А как посмотрел в глаза, то понял, что повреждения только внутренние.
— Харучиë, гандон, — собственноручно раскрывая глаза Коко шире, Инуи смотрел в увеличенные зрачки младшего и пытался понять, чем его успели накачать. Он не разбирается в наркотиках от слова совсем, поэтому бросает это дело и проклинает "того самого Харучиë" за его умение впихивать всë и всем.
От луны исходит лишь слабый свет, позволяющий Сейшу разглядеть руки Хаджиме, путающиеся в собственных пуговицах. Тем не менее, у него получается расстегнуть рубашку до половины, но Инуи удаëтся его остановить, кладя свои руки на его.
— Ты чë? У меня холодно, а пледа для тебя нет, закоченеешь же, — как только произносятся эти слова, старший чувствует тëплое прикосновение к своей щеке и поглаживание кожи пальцем. Брови удивлëнно приподнимаются, а глаза расширяются. Нет, конечно, Коко вытворял и не такое, но нежно к Сейшу никогда не относился. Максимум, когда думал, что он это...
— Акане, — именно она, Акане Инуи. У Сейшу глаза сужаются, а на лице появляется отвращение. За такие слова ему хотелось прикончить всех, даже Коконоя.
Инуи скидывает с щеки его руку и уже хочет встать, чтобы уйти к себе в комнату, но ему не дают. Хаджиме в последний момент ухватывается за руку Сейшу и тянет на себя, снова и снова повторяя еë имя:
— Акане, почему ты хочешь уйти? — у Коко голос непонимающий, а у Инуи на глазах слëзы наворачиваются от такого.
Он устал терпеть. Старший выдëргивает правую руку из хватки и снова даëт крепкую пощëчину. Только в этот раз не срабатывает.
— Акане, ты чег.. — Хаджиме не дают закончить и резко ударяют кулаком в нос.
Он ненавидел чувствовать себя уязвимым от одних только слов.
Он ненавидел Коконоя Хаджиме за то, что он не видел в нëм отдельную личность.
Он ненавидел себя за то, что так быстро отпустил сестру.
Он ненавидел всë, связанное с тем днëм.
Но больше всего он ненавидел, когда его сравнивают с ней.
Он устал. Поэтому Сейшу не выдержал и ударил снова.
— Уëбок, заткнись! — новый удар, но уже в губу, которая тут же припухает. — Заткнись! — на этот раз кулак попадает в левую скулу. — Заткнись и никогда не говори о ней уже! — Инуи ещё не плачет, но сглатывает горькие слëзы, которые стоят в горле огромным комком. Комок накопился за все эти годы и вырывается только сейчас.
— Почему, Инупи? — голос Коко звучит в голове парня эхом. — Я же потерял еë, — но не успевает договорить "свою возлюбленную". Из глаз у него скатываются маленькие слезинки, а в челюсть прилетает совсем лëгкий толчок. Видимо, Инуи выдохся.
— А я, думаешь, не потерял еë? Я не потерял? — он не выдохся, просто понял. Понял, что до Коко не дойдëт даже спустя года и века, ведь он этого не чувствует, не чувствовал и никогда не почувствует. — Но я уже смирился, что еë не вернуть. А ты этого никак не поймëшь. Каждый раз меня называешь Акане. Представляешь еë на моëм месте, уëбок, — Инуи ребром ладони ударяет Хаджиме по виску, а у того голова поворачивается вправо, и теперь он тупо смотрит в стену. — Еë больше нет. Она умерла. Сдохла. Как ты не поймëшь то?
Плечи Сейшу содрогаются в беззвучных рыданиях, а рот приоткрывается в попытке дышать. Он так и оставляет руку у лица Хаджиме, а сам утыкается в его грудь, позволяя себе плакать.
Теперь он не терпел. Не скрывал слëзы, от сдерживания которых страдал столько лет. Он просто кричал в пустоту и без какого-либо звука. От руки на голове легче не становится. Инуи лишь сильнее начинает плакать. Издаëт еле слышные всхлипы.
От нескончаемых слëз Сейшу думает, что плакал вечность до песка в глазах и першения в горле. Отрываясь от груди Коко, он видит, как зрачки у того чуть уменьшились, глаза покраснели, а стрелки растеклись и остались проплешинами.
— Инупи, я... — Хаджиме не успевает ничего сказать, как его похлапывают по груди и быстро встают с дивана — его сегодняшнего спального места.
— Я пиджак постираю, — Сейшу прижимает пиджак к груди и идëт к выходу из гостиной. — Укройся пледом с дивана, замëрзнешь а то.
Коконой всë пытался что-то сказать, но не мог. Ком в горле не давал и слова произнести. Ему было стыдно, что все эти годы он ходил плакаться к своему лучшему другу. Он ходил плакаться к брату "своей возлюбленной". Или к своему возлюбленному по поводу своей детской влюблëнности. К двадцати восьми годам он так и не разобрался.
И не факт, что вообще разберëтся. По крайней мере, Сейшу об этом не узнает, ведь Хаджиме уйдëт (точнее, нагло съебëт, не предупредив и не забрав пиджак) с утра пораньше.
Не узнает, пока не увидится с ним в рандомном парке Токио в день Рождества.
×××
Снег валит хлопьями. Для кого-то это в радость, например, для детей, играющих в снежки; а для кого-то в грусть, для Инуи Сейшу, в которого попал один из снежков. На улице совсем холодно, кто-то даже умудрился прилепиться к столбу языком. — Во, ëбик, — Сейшу в голос ржëт с того чувака, зная, что язык он не оторвëт так быстро и не побежит давать ему отборных пинков. И смотрит на "ëбика", как его уже успел прозвать, до того момента, пока не сталкивается с кем-то и не подскальзывается на замëрзшей луже. На удивление, Сейшу не падает, лишь смотрит ошарашено на белоснежные волосы. Его ловят и ставят на место, как игрушечного солдатика, ведь он даже двигаться не успевает. — Вроде, живой, — голос до боли знакомый и радостный, из-за чего Инуи хочется убежать. И он даже пытается, — разворачивается в сторону своего дома, — но у него не получается. Не получается, потому что его обнимают и прижимают к себе, а потом шлëпаются на спину, Сейшу же хватается за руки вокруг него, как за спасательный круг, и орëт. — Ты чë творишь, уëбок? — даже свинюшки так не истерят, когда их режут. Коконой с него смеëтся и лишь жмëтся щекой к копюшону куртки Инуи. — Хули ты ржëшь? Оба заболеем из-за тебя. — Я скучал по тебе, Инупи, — эти слова заставляют названного замереть, замолчать и задержать дыхание. Пока Сейшу думает, что сказать, Хаджиме действует — еле как поднимает старшего (извините уж, но когда на тебе лежат, и ты сам лежишь, то двигаться сложно) и самого себя с льдинки, на которой ранее они подскользнулись. Отряхивает заднюю часть своего пальто и штанины Инуи, который бунтует, мол "я и сам могу, вообще-то", но не двигается, а лишь покорно терпит заботу, пока его не поворачивают и не прижимают к себе. — Я тоже скучал, — Сейшу в ответ обхватывает друга руками и утыкается замëрзшим носом в воротник водолазки, выглядывающей из-под пальто. — Ты у меня свой пиджак забыл, кстати. — Оставь себе, — Коко водит руками по спине, хоть и не чувствует из-за надутой куртки. Пару минут они стоят в тишине посреди какого-то парка Токио и обнимаются. Хаджиме думается, что влюблëнные именно так и стоят — не говорят ничего и чувствуют себя спокойно. — И моë сердце тоже оставь себе, — быстро чмокает парня в покрасневшую то ли от холода, то ли от смущения щëку и пытается уйти от непослушных растрëпанных волос Инуи. — Щекотно ведь, длинновласка. — Кто бы говорил, — закатывает глаза и отстраняется, напоследок мягко касаясь чужой щеки губами. Коконой думает, что сейчас снова потеряет единственного близкого человека, пока не слышит: — Ты домой то идëшь?
