Темный рай

Даже на Пенаконии есть часы, когда ночь так темна, что сложно разглядеть хоть что-то у себя на пути. Сандей, шатаясь, выходит на свободу после долгого заключения, а его встречает целая делегация телохранителей. Он опасливо отшатывается, не сразу понимая, кто перед ним, но потом цепляется взглядом за единственное родное лицо. Робин делает жест рукой, приказывая телохранителям отойти на несколько шагов, смотрит на брата из-под капюшона. Сейчас они не в мире Грез, и все это реально — его истощение, его раны на руках и, наверное, ногах, его уязвимость. Сандей уже знает, какую цену она заплатила за его освобождение, и все еще не может поверить, что она сделала это. Робин и сама, в общем-то, не может поверить. Свобода целой планеты взамен на свободу одного человека. Хах. Дорогая вышла сделочка. Робин, до боли закусив губу, торопливо подходит ближе, но Сандей пятится назад, качая головой, будто не хочет, чтобы она к нему приближалась. В его прекрасных золотых глазах боль и ужас, и Робин сама еще недавно чувствовала все это, но сейчас ее сердце будто бы замерло. — Зачем?.. Это ведь наш дом. Я должен был защитить его, а не… — он бормочет, отводя взгляд. — Пенакония никогда не была нашим домом, — Робин отвечает на редкость жестко, чтобы отрезвить его. — И ты ничего больше не должен этому миру. Фредди осторожно накидывает Сандею на плечи плащ, пряча голову его капюшоном. — Господин, идемте, — телохранитель осторожно берет инициативу в свои руки, готовый, если понадобится, закрывать Сандея собой, и тот на автомате идет туда, куда его ведут. Они поспешно отправляются на корабль. Робин не может улететь прямо сейчас, днем осталось решить еще кое-какие юридические вопросы и отменить все концерты, да и с Первопроходцем попрощаться все-таки нужно, но, главное, что брат будет в безопасности. Робин не все равно, что станет с Пенаконией, и она позаботилась о ее благополучии как могла, но она не настолько наивна, чтобы рассчитывать, что в будущем судьба этой планеты-отеля не окажется под угрозой, если аппетиты КММ возрастут. Тогда это будет целиком и полностью только ее вина — Робин понимает. Она уже смирилась. И даже если Сандей возненавидит ее — Робин попытается смириться и с этим. Лишь бы он мог жить дальше. — Общие показатели в относительной норме, — звучит механический голос эрудроида-медика, — но есть признаки обезвоживания, а также повреждения эпидермиса в области щиколоток и запястий. Настоятельно рекомендуется обработать повреждения, однако господин Сандей не позволяет мне это сделать. — Я сама. Робин забирает у эрудроида бинты и мази, руки ее дрожат, а сердце начинает колотиться в горле. Потому что брат рядом, он здесь, и… Робин правда готова заплатить самую высокую цену, но это не значит, что ей не страшно потерять его любовь. Она тихо ступает по полу космического корабля, осторожно приоткрывает дверь в свою каюту. Тьма вырывается оттуда, окутывает ее, накидывая свою тонкую вуаль. Брат сидит в полной темноте в кресле, пряча лицо в руках. Когда полоска света из салона пробегает по полу к его ногам, Сандей вздрагивает, распрямляется, поднимая затравленный печальный взгляд. Скорбящий. Ему больно, и, наверное, видеть ее сейчас еще больнее, но Робин все равно входит. Включает свет, заставляя его щурить глаза. Нимб ловит блики от света, приглушенно мерцая. Ей на самом деле с недавних пор тоже значительно легче во тьме, будто это она просидела долгие дни и недели в темнице. Лишь в темноте можно было представить, что все хорошо — Сандей рядом, он все еще с ней, а не гниет где-то в тюрьме. И руки, обнимающие за плечи — не ее собственные, а его. И дыхание все мерещилось возле шеи, и — иногда — даже шепот. Тихие просьбы забыть о нем, оставить его, отпустить. Но нет, такое было бы выше ее сил.

Every time I close my eyes

It's like a dark paradise

Без него она не хотела даже просыпаться. Жить, двигаться дальше, как-то существовать — какой во всем этом смысл, если от нее словно половину взяли да отрезали? Робин, не зная что сказать, просто опускается перед Сандеем на пол — сейчас брат и правда здесь, настоящий — приподнимает штанину с его правой ноги, и пальцы невольно разжимаются от увиденного, отпуская ткань. Бездушному эрудроиду легко говорить о «повреждениях эпидермиса», а там на деле глубокие раны, воспаление, кровь, струпья и грязь. — Не нужно. Оставь, — Сандей убирает ноги подальше от Робин, пытаясь спрятать под кресло. Рядом на полу стоит емкость с водой — видимо, эрудроид принесла ее, чтобы смыть грязь с кожи, да так и оставила здесь. — Ты всегда заботился обо мне. И вот к чему это привело. — Теперь я хочу позаботиться о тебе, — Робин подтягивает емкость и снова тянется к ногам брата. Он уже не сопротивляется, только стыдливо отворачивает лицо и вздыхает. Руки осторожно снимают туфли, заворачивают штанины на два оброта — легонько, чтобы не помять дорогую ткань, ведь педантичный Сандей терпеть не может неряшливые складки. Физически больно смотреть на эти раны: будто они на ее коже, а не на его. Останутся шрамы, уродливые следы, подобие стигмат; Робин бережно омывает ноги, и вода в белой емкости становится коричнево-красной, а кожа напротив светлеет. Теперь все будет хорошо. Она все сделает правильно. Она все сделала правильно. Осталось нанести мазь и наложить повязки. Под рукой нет чистой ткани, чтобы обмакнуть с ран воду, поэтому Робин, даже не задумываясь, торопливо промокает их собственными светлыми волосами. Их концы розовеют. Так Мария Магдалена протирала омытые ноги Иисуса. И Робин сейчас чувствует себя такой же грешницей, преступившей все понятия морали, но стыдно ей только перед братом. Сандей вздрагивает, непонимающе смотря, что она делает, и, наверное, опять хочет отстраниться, но уже некуда, за спиной у него спинка кресла. А перед ним — Робин. Стоит на коленях. Ее руки нежны, в волосах кровь, и она клянется себе, что больше уже не отпустит его. Не позволит ни судьбе, ни злому року, ни самому Сандею их разлучить. — Знаешь… мне бы хотелось сейчас покаяться перед тобой, — она тоскливо улыбается. Когда-то Сандей был бронзовым певчим и отпускал всем грехи. — Но я не раскаиваюсь. — Это неправильно, — он все еще не может смириться. И тогда Робин с головой накрывает тьма. Окончательная. — Перестань. Никого на Пенаконии не заботило, что с тобой, несмотря на все, что ты для нее сделал, они лишь повесили на тебя все грехи господина Древа, так почему ты до сих пор заботишься и беспокоишься о них?! — Ей отвратительны все эти лицемеры, все кланы, не имеющие ни чести, ни достоинства. Вся Пенакония, если честно. — С Пенаконией все будет хорошо, представители корпорации межзвездного мира заинтересованы в ее процветании. Робин, разумеется, не верит в это, и Сандей не верит тоже, но взгляд его становится чуть спокойнее и сострадательнее. Всякий раз, когда он смотрит таким взглядом, Робин чувствует себя падшей. — Это неправильно, потому что я виноват, и я должен был понести наказание, — голос его сейчас — это голос священника. — И… то, что ты была вынуждена сделать, тоже моя вина. Только я несу за это ответственность. Внутри все кипит, но Робин терпеливо завязывает концы бинта на второй ноге и поднимается. Сандей сидит перед ней с отрешенно-печальным взглядом и опущенной головой. И он ведь правда так думает: что все это — исключительно его вина. Вот, что действительно неправильно. — Ты не виновата, — добавляет он, будто пытается снять с нее все грехи. Это — последняя капля, разбивающая вдребезги остатки терпения. — Хватит! Робин срывается. Вниз, в самую пропасть на своих слабых крыльях. Она не желает больше видеть его таким. Не желает больше слышать о чувстве вины, не желает, чтобы он делал что-то ради нее или других. Хватитхватитхватит! — Хочешь, я скажу, что ты тоже ни в чем не виноват? Потому что это так. — Робин наклоняется, упираясь ладонями в подклокотники, лепечет, будто бы одержимая. — Прекрати себя во всем обвинять. Этот мир не заслуживает тебя и никогда не заслуживал. Она шепчет, уже касаясь ладонями его холодных щек, не дает больше ни отвести взгляд, ни отвернуться. Пусть он смотрит на нее, пусть видит, кем она стала, пусть полюбит ее и такой, ну, пожалуйста. Клетка захлопывается. — Робин… я не узнаю тебя. Ты ведь совсем не такая, — Сандей будто все еще пытается достучаться до той маленькой невинной девочки, что желала всем вокруг только лучшего. Осторожно касается своей израненной рукой ее плеча, и тепло — живое, реальное — растекается сразу же по всей коже. — Прости меня, мой дорогой брат, — Робин наклоняется ближе, чтобы с улыбкой поцеловать его сухие обветренные губы, — я грешна. Прощение свыше — для нее пустой звук. Сандей единственный, чьего прощения сейчас Робин хочет. Сандей единственный, ради кого она готова упасть в эту тьму с головой, лишь бы на фоне нее он мог почувствовать себя чистым и белым. Разве он не сделал все то же самое — ради нее? Теперь ее очередь. — И если ты продолжишь винить себя и желать наказания, ты получишь свои кандалы, — она напевает и нежно улыбается, всматриваясь в его испуганное лицо. — От меня. Нити гармонического резонанса разлетаются в стороны нитями паутины. Робин устала жить ради чужих, совершенно незнакомых людей, отдавать всю себя, оставаться наивной, чистой и идеальной. Мечта создать рай для других — это все в прошлом. У Робин уже есть свой собственный рай. И плевать, что он такой темный.