Я... люблю тебя.

— Я… люблю тебя. В секунду повисла тишина. Будто машины снизу специально затихли, а пубертатники с площадки разбежались по домам. Всё для них. Всё ради их игры. Зонтик пребывал в немом шоке. Недавно ведь Пик в порыве истерики кричал на него и называл «тварью». Но так ли это сейчас? Не вновь ли проспорил восьмой своему назойливому валету? Не решил ли завоевать доверие, чтобы воспользоваться? Родная паранойя начала окутывать шестого. Он сделал шаг назад, стараясь не смотреть в глаза пиковому. Слишком больно и страшно. Внутри будто всё свернулось в комок, который начал подступать к горлу. Стоп. Зонтик, что за слёзы? Успокойся, дыши. Раз-два, раз-два… Пик, хоть по сути своей тёмный и устрашающий клон, он очень тонок внутри. Он не умеет доверять и быть счастливым. Он таким создан. Зачем пугаться того, кто и сам внутри такой же ранимый, как и ты? «Зонтик, никогда не бери во внимание слова Вару. Просто запомни одну истину: Мы такими созданы. Мы такие навсегда, нас не изменить. Никто не лучший, никто не лишний. Просто запомни это. И жить станет намного легче.» — Пик… — шестой сжал ладони в кулаки. Нельзя следовать одним лишь чувствам. Хватит плакать и убегать. Ты сильный. Ты уже другой. Ты взрослый. Куро, конечно, был прав насчёт постоянности… раньше был прав. Клонов можно изменить. Всё, что произошло в этом чёртовом карточном мире, изменило всех до неузнаваемости, ведь, имея свой, отдельный разум, ты со временем перестаёшь походить на оригинал. Габриэль изменил мышление, Куромаку дал сбой, Данте достиг полной власти над собой, Феликс поддался истинным эмоциям, Вару зарыдал, Зонтик захватил власть, Ромео стал безразличным, Пик стал чувствительнее. Все изменились. Шестой аккуратно положил свою руку на плечо восьмого. Тот удивлённо посмотрел на соратника. — Странно чувствовать себя нужным, да? Зонтик всё видел. Часть магии Клео передалась ему, когда та умирала. Поэтому он мог видеть капельку истинности. Он видел, что Пик не врёт. Он искренен, что очень понравилось валету. — Зонтик… Но пиковому не дали сказать. Треф обнял руку старшего, приложил к ней голову и закрыл глаза. — Без слов. Это не должно прекращаться. Прошу. Король, поняв намёк, лишь ответно приобнял валета, смотря в небо вместе с ним. — Что это всё значило? — всё-таки нарушил тишину Пик, тем самым остановив уходящего валета. Зонтик ждал этого. Развернувшись к возлюбленному, шестой ответил: — Я тебе открою тайну, Пик. Это взаимно. Причём… уже довольно давно. Восьмой приоткрыл рот, будто желая что-то сказать, но не решился. Он лишь с изумлением глядел на этого подросшего, стройного парнишу, который внешне ничуть не изменился с их первой встречи. Разве что глаза — от прежней припухлости от слёз не осталось и следа, их заменили опытность и перенесённые утраты. А на вздёрнутом носике красовался маленький шрам от алебарды, так похожий на шрам Пика. Восьмой полюбил Зонтика всего месяц-два назад, когда они оба прогуливались на лезвии смерти. Что тогда значит «давно» для трефового? — Насколько? — поинтересовался старший, не отрывая взгляда. Треф загадочно улыбнулся. — Ещё со времён квартирки у Фёдора. Когда ты отогнал Вару от телевизора, что бы я смог спокойно посмотреть Смешариков. — Ты запомнил такую мелочь? — хихикнул Пик, не находя у себя в памяти подобного случая. Зонтик кивнул. — Да. А ещё, — он неожиданно и громко чихнул, — тут холодно. Я тебя жду в гостиной. Не ожидая реакции, шестой развернулся и ушёл с балкона, прикрыв за собой стеклянные двери. Пик решил не следить за ним, а только вернул своё внимание к падающим, первым снежинкам. Он протянул голую ладонь — и снежинка, попавшая на неё, тут же растаяла. Так сделала и вторая, третья, пятая, десятая… «Так и мы, — подумал пиковый, — подобны этим снежинкам. Сталкиваемся с горячей смертью — и умираем. А, может, это мы — горячая ладонь, а об нас бьются минуты жизни… Да, так лиричнее. И в самом конце, мы становимся холодны, как трупы, от этих минут. И какая мораль тогда? Не знаю. Может, это всё для того, чтобы время не существовало просто так? Ему нужно то, что его поглотит. Мы — поглотители. Иначе это называется по-другому — вечность… А вечность, как я давно понял, ужасна.»