(Prisoner of) War Endures

Цепи гремят, когда Эймонда тащат вглубь тускло освещенных коридоров, каждый шаг отдается эхом звона металла о камень. Он окружен глумящимися стражниками, дергающими его за волосы, плюющими в него и проклинающие как кровожадного убийцу. Эймонд не вздрагивает, отвечая на каждое оскорбление лишь презрительной усмешкой, как будто все еще носит доспехи из драконьей чешуи. Джекейрис наблюдает за всем этим из тени, скрестив руки на груди с непроницаемым выражением лица. Его темные глаза следят за каждым движением, с мрачным удовлетворением наблюдая за терзаниями Эймонда. Он не испытывает угрызений совести, когда стража запихивает пленника в тесную камеру. Тяжелая железная дверь со скрежетом захлопывается, погружая того в темноту. — На что уставился, племянник? — голос Эймонда сочится ядом, несмотря на его ослабленное состояние. Джекейрис подходит ближе, позволяя свету факелов осветить лицо. — Могучий «Братоубийца» повержен, — произносит он с озлобленностью в голосе. — Теперь ты не так устрашающ, верно? Эймонд выпрямляется, несмотря на цепи, впивающиеся в запястья. — Думаешь, заперев меня в клетке, ты станешь сильнее? Ты трус, прячущийся за спину своей матери и ее своры собак. Слова ранят, но Джекейрис заставляет себя сохранять спокойствие. — Ты получишь по заслугам, — обещает он. — Теперь ты ничто. Меньше, чем ничто. Эймонд смеется — хриплый, злобный звук эхом разносится по каменным коридорам. — Если ты надеешься сломить меня, тебе придется придумать что-нибудь получше. Резко кивнув, Джекейрис подает знак стражникам. Они шагают вперед, срывая с пленника оставшуюся одежду. Воздух холодный, но дрожь Эймонда — единственный признак дискомфорта, который он показывает. Они снимают с него обувь, украшения и последние остатки гордости Таргариена, оставляя босым и беззащитным на ледяном каменном полу. Джекейрис, все еще скрестив руки на груди, наблюдает, как стража швыряет Эймонда в центр камеры. Его неповиновение встречают жестокими ударами, тычками, пинками и насмешками, но Эймонд остается таким же невозмутимым, как всегда, с кривой улыбкой сплевывая кровь. Когда стражники устают от своей же жестокости, один из них хватает Эймонда за волосы и притягивает к себе. — Где сейчас твой дракон, принц? Где тот огонь, которым ты так гордишься? Улыбка Эймонда становится шире, кровь окрашивает зубы. — Вы никогда не узнаете, каково это — летать верхом на драконе, — шипит он. — Никогда не поймете, каково парить над миром, пока остальные ползают в грязи, как черви. Стражник толкает его на землю, упирается коленом в спину и приказывает остальным продолжать. Подошвы обрушиваются на Эймонда по меньшей мере еще сотню раз, прежде чем стража со смехом уходит, захлопывая за собой дверь камеры. Эймонд заставляет себя дышать неглубоко, дабы избежать острой боли в ребрах. Он не сводит взгляда с Джекейриса, бросая тому вызов подойти ближе. Долгое мгновение Джекейрис просто смотрит на него. Даже сейчас во взгляде Эймонда есть что-то властное и пугающее. Его не страшит грубое насилие. Джекейрис ощущает неожиданный приступ дискомфорта, ноющее чувство, что эта жестокость должна его удовлетворить. Он думает о Люке. Представляет искаженное ужасом лицо своего младшего брата перед тем, как Вхагар сбросила его с неба. С этим образом любая крупица сочувствия, которую он мог бы испытывать к Эймонду, оказывается раздавлена под тяжестью горя. Не говоря ни слова, Джекейрис поворачивается и уходит, оставляя Эймонда во мраке.

***

Подземелья кажутся темнее с каждым разом, когда Джекейрис спускается по винтовой лестнице. Прошел почти месяц с тех пор, как Эймонда заключили в темницу, и у стражи было достаточно времени, чтобы поубавить гордости, когда-то исходившую от одноглазого принца. Сегодня вечером Джекейрис идет медленными, размеренными шагами, стук сапог эхом разносится по каменному коридору. Он не совсем уверен, зачем пришел. Возможно, из-за болезненного любопытства или какой-то глубоко укоренившейся потребности увидеть, как Эймонд падает еще ниже. Поначалу тот вел себя вызывающе. Каждое оскорбление встречалось резким ответом, каждый удар — усмешкой. Но постепенно непокорность ослабевала. Джекейрис видел это по едва заметным изменениям: голос Эймонда стал хриплым от долгого бездействия, насмешки перешли в молчание, крепкие плечи все больше ссутулились. Сегодня Джекейрис ожидает, что все будет как обычно — властный взгляд или слабая попытка ранить его словами. Но когда он подходит к камере, то обнаруживает лишь тень человека, которого он знал. Эймонд сидит в углу, подтянув колени к груди и обхватив себя руками, словно защищаясь от холода. Его серебристые волосы безжизненно свисают и спутываются на лице, а некогда гордая осанка сведена к сгорбленному положению. Он никак не реагирует на приближение Джекейриса, даже когда стражники стучат по решетке, возвещая о его присутствии. От этого зрелища у Джекейриса по спине пробегает холодок, однако он подходит ближе, вглядываясь сквозь решетку. Он достаточно близко, чтобы почувствовать запах железа и меди — крови Эймонда. — В чем дело, Братоубийца? Больше никаких остроумных словечек? Взгляд Эймонда скользит вверх, но он отстраненный, расфокусированный. Он не клюет на приманку. Вместо этого он быстро отводит глаза, не в силах выдержать пристальный взгляд племянника. Высокомерие исчезло, сменившись чем-то пустым. Джекейрис хмурится. — Я задал тебе вопрос. Ответа нет. Только тихий шелест цепей, когда Эймонд слегка шевелится, сильнее прижимая колени к себе. Он словно пытается исчезнуть, раствориться в тени. — Отвечай мне! — огрызается Джекейрис, ударяя кулаком по решетке. — Раньше у тебя никогда не возникало проблем с едкими колкостями! Эймонд вздрагивает, отшатываясь, словно голос Джекейриса сам по себе является ударом. Его руки, сжимающие колени, дрожат, костяшки пальцев побелели от напряжения. Джекейрис чувствует, как у него скручивает живот. Что-то определенно не так. Молчание Эймонда говорит о чем-то более мрачном. Синяки и порезы на его коже — следствие ударов кулаков, но есть что-то в том, как он замкнут, как сжимается в комок, словно пытаясь защитить себя от чего-то худшего, чем боль. На секунду Джекейрис вспоминает рассказы солдат, вернувшихся с поля боя. Они рассказывали о том, что происходит, когда красивые женщины, а иногда и красивые мужчины остаются беззащитными в руках врага. Голос Джекейриса становится ниже, резче: — Что они с тобой сделали? Эймонд молчит, но в его единственном глазу что-то мелькает — пустота, которой раньше не было, проблеск стыда, столь несвойственный такому гордому человеку. Джекейрис чувствует, как у него сжимается грудь: ощущение дискомфорта возвращается, на этот раз сильнее. Он ненавидит себя за это. Ненавидит, что испытывает что-то кроме удовлетворения, видя, как человек, убивший его брата, низвергнут. Но это... это не то, чего он ожидал. Он думал, что Эймонд будет бушевать и пререкаться до последнего вздоха, а не погрузится в эту безысходную тишину. Он не думал, что Эймонд может выглядеть таким беззащитным. Джекейрис с трудом сглатывает, заставляя свой голос оставаться ровным. — Ты заслужил это, — говорит он, пытаясь убедить себя в собственных словах. — Ты убил Люка. Ты заслуживаешь всего, что с тобой происходит. На несколько мгновений снова воцаряется тишина. Голос Эймонда едва ли громче шепота, когда он произносит: — Я хотел только его глаз. Признание тяжело висит в воздухе. Это первое, что сказал Эймонд за последние дни, слова пронзают Джекейриса, как лезвие ножа. Все воспоминания обрушиваются на него — их детский смех, соперничество, с каждым годом становившиеся все ожесточеннее, и, наконец, тот роковой момент, когда тело Люка пролетело сквозь грозовые облака, разбитое и безжизненное. Он крепче вцепляется в прутья. — Это не меняет того, что ты сделал, — шипит Джекейрис. — Ты убил его. — Это был несчастный случай, — говорит Эймонд, словно торгуясь. Тяжесть в груди Джекейриса становится сильнее. Он должен торжествовать, видя Эймонда таким. Должен наслаждаться видом поверженного врага. Но все, что он чувствует, — это неприятную, грызущую жалость. Жалость, которую он не имеет права испытывать, только не к человеку, забравшему Люцериса. Он стискивает зубы и разворачивается, отходя от камеры. Он не может позволить себе жалеть Эймонда. Не сейчас, когда воспоминания об испуганных глазах Люка все еще преследуют его. Когда он стремительно удаляется, слова, произнесенные шепотом, преследуют его, словно проклятие. «Я хотел только его глаз». Отголоски монотонного признания еще долго звучат после того, как Джекейрис покидает подземелья.

***

Часы тянутся, но Джекейрис не может найти покоя. Это то, чего он хотел. Однако это кажется неправильным. Эймонд не должен быть таким. Он должен быть непокорным, дерзким даже в цепях. Но человек словно увял до неузнаваемости. Наконец, около полуночи Джекейрис решает, что с него хватит. Он приказывает страже открыть камеру Эймонда и отвести его в одну из купален замка. Стражники обмениваются удивленными взглядами, но беспрекословно подчиняются. Когда Эймонда поднимают, Джекейрис замечает, как грубо с ним обращаются, пихая и хватая, словно игрушку. Непонятное чувство отвращения? Вины? отзывается внутри Джекейриса, но он прячет это под непреклонной решимостью. В купальне он приказывает стражникам выйти и запирает за ними дверь. В центре комнаты стоит большая ванна, от которой исходит пар. Подобной роскоши Эймонд не видел с тех пор, как оказался в заточении. Тусклое освещение отбрасывает мерцающие тени на каменные стены, создавая жуткую интимность. — Вымойся, — категорично приказывает Джекейрис, бросая кусок мыла к ногам Эймонда. Тот стоит неподвижно, поза неловкая, напряженная. Он дрожит, кожа бледная, в разводах грязи, а волосы прилипли ко лбу. Эймонд медленно начинает раздеваться. Одежда свисает с него, как лохмотья, и когда он стягивает ее, Джекейрис поражается тому, каким изможденным стал его родственник. Синяки и порезы резко выделяются на бледной коже, но внимание наследника привлекают более старые отметины — царапины, следы укусов, отпечатки ладоней и кровоподтеки, намекающие на насилие иного рода. У Джекейриса сводит живот Эймонд заходит в ванну, погружаясь в воду с едва слышным вздохом облегчения. Он закрывает глаза, и на мгновение кажется, что тяжесть всего мира свалилась с его плеч. Пар, поднимающийся вокруг него, смягчает обычно резкие черты, отчего он выглядит необычно младше. Джекейрис молча наблюдает за ним, пытаясь совместить эту хрупкую, затравленную фигуру с безжалостным Братоубийцей, которого он так долго представлял себе. Он хочет ненавидеть его, но то, что он чувствует сейчас, гораздо сложнее. После долгого молчания Эймонд заговорил, голос напряженный и хриплый. — Вхагар вышла из-под контроля, — объясняет он, глядя на воду. — Я на мгновение потерял управление... а потом было слишком поздно. У Джекейриса сжимается грудь. Он хватается за спинку стула, чтобы сдержать эмоции. — Ты все равно собирался навредить ему, — говорит он низким и опасным тоном. — Ты хотел ослепить его, искалечить моего младшего брата. — Я не собирался причинять ему боли больше, чем он причинил мне, — Эймонд прерывается, когда на одну из его открытых ран попадает мыльная пена. — Но я знаю, мне не следовало... Джекейрис качает головой: — Ты не был таким раскаивающимся, когда тебя поймали, дядя. — Ты не обязан мне верить, — снова пытается Эймонд, — но я действительно сожалею о том, что произошло. Это самые близкие к извинениям слова, которым Эймонд может позволить ускользнуть. Они повисают в воздухе, хрупкие и пустые. На мгновение Джекейрис видит боль в глазах напротив — настоящую, неприкрытую, наполненную сожалением. Но этого недостаточно. Это ничто по сравнению с мукой от потери Люка. Руки Джекейриса сжимаются в кулаки. — Думаешь, извинения вернут его? Залечат раны, которые ты нанес моей семье? — он повышает голос, дрожа от едва сдерживаемой ярости. — Считаешь, меня волнует, что теперь ты чувствуешь себя виноватым? — Ты здесь, не так ли? — Эймонд пытается пожать плечами. Даже это небольшое движение дается ему болезненно. — Позволяешь мне принять ванну. Относишься как к человеку. Долгое, напряженное мгновение никто из них не произносит ни слова. Джекейрис чувствует, что балансирует на грани, разрываясь между жаждой мести и гложущим чувством жалости, продолжающим терзать его, заставляющим задуматься, не заходит ли он слишком далеко. Но затем он снова думает о Люке, о том, как Эймонд улыбался, угрожая ему в детстве, и ненависть накатывает, как приливная волна. — Значит, это моя ошибка, — Джекейрис делает шаг вперед, голос становится жестче от непримиримой решимости. — Вылезай. Эймонд поднимает голову, словно хочет возразить, но в конце концов подчиняется. Он двигается медленно, каждый шаг дается ему с трудом, вода стекает с покрытой синяками кожи. Джекейрис протягивает ему чистое полотенце и наблюдает, как тот вытирается. Эймонду требуется невероятное усилие, чтобы наклониться достаточно низко, чтобы вытереть ноги — полная противоположность тому Эймонду, которого Джекейрис боялся во время спаррингов. Выставленная напоказ уязвимость только усугубляет конфликт, бушующий внутри, но Джекейрис заставляет себя не отвлекаться. «Помни о Люке. Помни, что этот человек отнял у тебя». Как только Эймонд облачается в чистое белье, он молча отводит его обратно в камеру. Напряжение между ними нарастает, невысказанные слова висят в воздухе, как петля. Когда они доходят до места, Джекейрис останавливается перед решетчатой дверью. — Племянник, — тихо произносит Эймонд, его голос слегка дрожит, — спасибо. Джекейрис отворачивается, не желая встречаться с ним взглядом. — Я знаю, что не имею права просить тебя о милосердии… Но если нынешнее положение вынуждает тебя не спать по ночам, то знай, что у тебя есть полное право положить этому конец. — Ты просишь меня перестать навещать тебя? — Джекейрис насмешливо качает головой. — Или просишь отпустить на свободу? — Я прошу покончить со мной, — признается Эймонд. Джекейрис приходится напрячь слух, чтобы расслышать его. — Я бы предпочел это... этому. Джекейрис смотрит на него холодным, строгим взглядом. — Нет, — выплевывает он голосом, пронизанным злобой. — Ты сказал, что не хотел убивать Люка. Эймонд подходит ближе. Он двигается, как измученный котенок, молясь, чтобы это вызвало сочувствие у племянника. Это не срабатывает. — Что ж, мы тоже не хотим тебя убивать, — заявляет Джекейрис. — Мы хотим заставить тебя страдать. Жестокие слова окутывают их. Эймонд прикусывает язык и отворачивается, отступая обратно в темноту камеры. Джекейрис приказывает страже запереть дверь, сердце бешено колотится в груди. Удаляясь, он понимает, что ждет Эймонда, когда он уйдет. Джекейрис говорит себе, что тот этого заслуживает, что это правосудие для Люка. Но победа кажется бесславной, не оставляющей после себя ничего, кроме эха преследующего шепота Эймонда и грызущего сомнения, что, возможно, месть медленно превращает его в того, кем он никогда не хотел стать.

***

Проходит еще месяц. При спуске в подземелья становится прохладней, чем обычно, воздух насыщен сыростью, холод пробирает Джекейриса до костей. Когда он приближается к камере, стражники обмениваются тревожными взглядами, избегая смотреть на него. — Он сегодня тихий, мой господин, — негромко бормочет один из них осторожным голосом. — С прошлой ночи не произнес ни слова. Джекейрис хмурится. — Что произошло? — Военные действия сказываются на некоторых из наших лучших людей, — нерешительно объясняет стражник. — С позволения королевы мы начали приглашать их, чтобы они могли выместить свое недовольство на Братоубийце. В этом нет ничего нового. Джекейрис жестом просит его продолжать. — Прошлой ночью выстроилась большая очередь. Вместо того, чтобы ждать, пока каждый закончит с ним... мы стали приглашать группами. — Так точно, господин — прочищает горло второй стражник. — Мы действовали продуктивно. Братоубийцу брали группами по четыре-пять человек. Мужчины смогли отдохнуть и вернуться к своим обязанностям в бодром расположении духа. — О, — моргает Джекейрис, не зная, что ответить, — понятно. Стражники переглядываются, озадаченные отсутствием энтузиазма со стороны наследника. Они предполагают, что это, должно быть, потому, что он все еще скорбит по Люцерису, и освобождают место, чтобы пропустить его. Джекейрис кивает и заходит внутрь. Железная дверь с лязгом захлопывается за ним, оставляя наедине с холодом и темнотой. Эймонд привалился к дальней стене, подтянув колени к груди, волосы спутанными прядями падают ему на лицо. Он выглядит меньше, словно тени поглотили его целиком. Одежда, которую Джекейрис вручил ему в купальне, теперь порванная и грязная, тонкими лоскутами прилипает к плечам, а льняные штаны, похоже, стянули и выбросили за пределы камеры, оставив нижнюю половину тела Эймонда полностью обнаженной. На виске с правой стороны, челюсти, нижней губе, на полу под ним и между бедер засохшая кровь. Однако, когда он поднимает голову, Джекейрис видит, что ненависть все еще там, горит в его глазах, как последний уголек. — Пришел полюбоваться на дело рук своих? — голос Эймонда сиплый, в нем слышны горечь и усталость. — Или это очередной визит, чтобы убедиться, что ты не монстр? Джекейрис молча рассматривает его, отмечая исхудалое лицо, окровавленные губы и синяки, выделяющиеся на некогда гордой фигуре Эймонда. Его руки дрожат. — Я пришел посмотреть, кем ты стал, — хладнокровно отвечает он. — Ты заслужил это. Эймонд издает слабый, горький смешок. — Продолжай убеждать себя, племянник. Может быть, однажды ты даже поверишь в это. — Ты отнял Люка у меня, у всех нас, — Джекейрис сжимает челюсть. — Ты не согласен со своим наказанием? — Возможно, мне следовало метить выше, — в глазах Эймонда мелькает что-то зловещее, когда он наклоняется вперед, голос понижается до едкого шепота. — Люк был избалованным, бесполезным сопляком, прятавшимся за юбкой твоей матери, как выродок, которым он и являлся... — Следи за языком, — предупреждает Джекейрис. Эймонд снова смеется. — Знаешь, что должно было случиться? Это он должен был быть здесь. Твой милый маленький Люк тот, кого следовало бы использовать, как шлюху, кричащую в темноте, пока мужчины разрывают его на части. Так же, как это делала твоя мать, раздвигая ноги, чтобы произвести на свет отродье! Слова повисают в воздухе, как кинжал, занесенный для удара, и на мгновение перед глазами Джекейриса все расплывается от ярости. Эймонд истерично продолжает: — Скажи мне, ты веришь в ад? Потому что именно это там и происходит. В этот самый момент маленького Люка насаживают на член Сатаны! Рука дергается к мечу, желание заставить Эймонда замолчать на веки заполняет разум. — Слушай, племянник! Ты можешь его услышать! Он сгорает изнутри, кричит, чтобы его драгоценный Джейс спас его, кричит так же, как кричал, когда падал… Но даже сквозь пелену гнева Джекейрис видит, что происходит на самом деле — отчаянная уловка, чтобы подтолкнуть его к краю. — Ты пытаешься заставить меня убить тебя, — говорит он тихим, размеренным голосом. — Ты хочешь, чтобы я потерял контроль и предоставил тебе освобождение, которую ты не заслужил. Ухмылка Эймонда на мгновение дрогнула, прежде вернуться на место. — В чем дело, племянник? Настолько бесхребетный, чтобы сделать то, что нужно? Ты такой же, как твой брат — слишком слаб, чтобы убить меня. Вопреки импульсу, Джекейрис стоит на своем. — Нет, — холодно говорит он. — Я не дам тебе того, что ты хочешь. Ты останешься здесь и будешь жить с тем, что натворил. Тебе не получить от меня пощады. — Тогда уходи! — кричит Эймонд с досадой в голосе. — Оставь меня гнить здесь. Не возвращайся, если не собираешься участвовать. Джекейрис не двигается с места. Он наблюдает, как взгляд Эймонда снова устремляется в тень, пустота оседает на его лице. В нем больше не осталось сил бороться, только смирение и тяжесть собственных поступков, давящих на него изнутри. Это должно ощущаться как победа, но все, что чувствует Джекейрис, — это ноющая боль, терзающая грудь. Он поворачивается и идет к двери, давая знак страже запереть ее за ним. Лязг железных засовов эхом разносится по подземелью, пока Джекейрис поднимается по лестнице, но издевательские слова Эймонда не выходят у него из головы, отравляя то малое удовлетворение, которое он думал найти в мести.

«Какая разница, что люди думают о войне, сказал судья. Война продолжается. С таким же успехом можно спросить, что люди думают о камне. Война была всегда. Она была еще до человека, война поджидала его. Основное ремесло поджидало своего основного исполнителя. Так было и так будет. Именно так и никак иначе».

©️ Кормак Маккарти