А кролик на ужин

Матушку он не помнил — на кой черт она ему, чтоб ее помнить? А вот момент расставания помнил хорошо. — Женечка, — плакала она, цепляясь за его руки, а он смотрел на то, как снег под ней становится ярко-красным, ярким, мокрым, и наверняка таким же влажно-хрустящим, если бы он зачерпнул его и смял в ладони. Как мякоть арбуза. Он бы даже наверняка проверил его на вкус — что если сладкий? Но он смотрел. Страшно не было. Было чертовски красиво. Матушка скончалась прямо там, на обочине между городами, которые он не запомнил тоже, ее ударили ножом пять раз, водителя — десять. Маленького Женю оставили жить специально, в напоминание отцу о том, что с серьезными людьми лучше не шутить. Маленького Женю водили к психологам и психиатрам, и он уже тогда знал, что нужно отвечать, чтоб взрослые дяди не забеспокоились и не начали рыть глубже. Он их не пускал дальше, чем было нужно, потому что глубже было слишком личное — зимний день и кровь на снегу. Это было так хрупко и прекрасно, что должно было существовать только для него. Он искал это потом везде, даже сейчас ищет, хоть и лениво, стоя у витрины магазина, которая украшена рябиновыми гроздьями. Вот это — искусство. А люди вокруг — скот, который даже не замечает, что живет. Пока не вскроешь их, как консерву. В отражении витрины тоже искусство — Женя выше всех на голову, но чаще больше, потому что двухметровых блондинов в серой низкорослой Москве не так уж много. Он смотрит себе в глаза, морозно-голубые, почти бесцветные, дотрагивается до песцового воротника пальто и думает, что зря бояре вышли из моды. Повернувшись, он достает из кармана сигареты и стоит, постукивая зажигалкой по костяшкам пальцев, рассматривая обледеневшую крышу дома напротив. — Простите! — произносит кто-то, врезавшись в него, и Женя, учуяв знакомый запах, поворачивает голову, успевая встретиться взглядом с парнем, который торопливо достает из рюкзака пачку бумажных салфеток. Из носа у него течет кровь, но Женя смотрит не на нее, а на лицо — это тоже искусство. Он подходит. Прижав к носу смятые салфетки, парень быстрым шагом идет дальше, а Женя сует сигареты обратно. И устремляется следом. Через неделю он уже знает, что у Кролика, который на него напрыгнул из-за угла, красивое имя, а не только лицо, он кореец и учится в МГУ, отлично говорит на русском, потому что будущий переводчик, живет не в общежитии, а на съемке. Он всегда приходит вовремя на учебу и не пропускает ни одной пары, заглядывает в один и тот же магазин у дома и пьет один и тот же кофе, который берет на вынос в одной и той же кафешке. Обычный латте — Женя знает это, потому что поднимает аккуратно поставленный у переполненной урны стаканчик и слизывает с крышки застывший кофейный след. На вылупившуюся на него тетку, что стоит у подъезда дома, в который запрыгнул Кролик, Женя смотрит своим коронным замораживающим взглядом и произносит едва слышно: — Съеби. Тетка исчезает в ту же секунду, а Женя задумчиво смотрит на загорающиеся прямоугольники окон. Касается языком безвкусного теперь пластика и думает, что в этом непрямом поцелуе что-то есть. Он любуется Кроликом еще неделю, выучив его профиль наизусть, и рот наполняется слюной при мысли, что скоро наступит тот момент, когда в голове запульсирует мысль: «Пора». Это происходит само, без его вмешательства, и он точно знает, что все получится, потому что когда очень хочется — то можно. Обычно это растягивается на месяца, как наблюдение за животным, которое растят на убой, и он никогда не подходит к ним прежде, чем решит, что это «пора» случится сегодня. Но Кролик не такой. В нем есть что-то особенное, потому что Жене не в первый раз кажется, что тот знает, что за ним наблюдают. Сегодня, сидя на скамье напротив кофейни, куда Кролик зашел, Женя чувствует — что-то не так. Не как всегда. — У вас будет закурить? — интересуется Кролик, обнаружившись рядом, и по Жениной спине ползут мурашки — как он так бесшумно подошел? И как вышел из кофейни незамеченным, если он следил за входом, не отрываясь? Женя медленно поворачивает голову и вглядывается в лицо Кролика — довольно милое, если не считать абсолютно нечитаемого взгляда темных глаз. Такая милашка, и такой взгляд — прямо как в зеркало посмотрел. Это даже заводит. — В кармане, угадай в каком, — Женя откидывается на спинку скамьи, упираясь в нее локтями и приглашающим жестом кивая вниз. Кролик хмыкает — блядь, до чего ж интересная эмоция, ему идет — и встает. Но вместо того, чтоб уйти, как любой другой, садится ближе и сует руку в карман его брюк, безошибочно находя зажигалку. — Наугад? — фыркает Женя. — Нет, это очевидно, — произносит тот. — Ты левша. У него мягкая линия губ и открытая шея в расстегнутом вороте куртки. Они сидят молча, пока курят, а потом Кролик сразу уходит, оставив после себя фантомное тепло на бедре и ощущение, будто они потрахались. Терпеть дальше уже невозможно, потому Женя на следующий же вечер натягивает любимый черный свитер, перчатки из мягкой кожи, надевает куртку с капюшоном — не его стиль, львы не носят мышиные шкуры, но чего не сделаешь ради удобства. Он знает маршрут Кролика лучше, чем он сам, поэтому терпеливо ждет, пока тот закончит со своими делами и пойдет домой. Темная арка перед его домом хорошо подходит, Женя ее сразу присмотрел, нужно только дождаться удачного момента, нагнать, зайти со спины и… — Ух ты, какие мы злые, оказывается, — произносит Женя и голос его не слушается, проседает и ломается, потому что тяжело говорить с ножом в животе. — Не вздумай выдергивать, — произносит Кролик, придерживая его за талию как в танце — как будто они тут на званном вечере, а не в подворотне. — Ты же знаешь, что будет, если вытащишь. Женя кивает — уж он то в курсе, что случается с такими долбоебами. Это только в фильмах герой вынимает из себя тесак и потом размахивает им, кроша неприятеля в капусту. В жизни это как вынуть пробку из бутылки шампанского, которую перед этим встряхнули. Отняв руку от себя, он смотрит, как тяжелые темные капли срываются с кончиков пальцев и падают на снег — красиво. В себя он приходит не дома — его дом не пахнет едой и комната не похожа по размеру на ванную. Кролик сидит в шаге от него на полу у батареи с ноутбуком на коленях, закутавшись в плед — конечно он мерзнет, это же не его родная страна, это снежный Мордор, где гномы не живут, а пропадают в копях ради золота. А вот Жене наоборот жарко, хотя он лежит под одеялом без одежды. Левую руку сводит от боли, и он с удивлением косится на стальной обод на запястье. — Наручники? Вау, а ты умеешь флиртовать, — вздыхает Женя. Под одеяло и заглядывать не хочется, он и так знает, что там перевязанная рана, которая ощущается как кусок оголенной плоти. От боли испарина выступает на груди и спине, но он к такому тоже привык. Не первый раз и не последний. — Есть хочешь? — спрашивает Кролик, щелкая по клавиатуре. — Пить. Кролик приносит сразу целую бутылку воды, и он пьет, жадно присосавшись, пока та не опустеет. Потом вытирает губы ладонью и откидывается на подушку, а Кролик внезапно опускается рядом, дотрагиваясь до его лба — рука такая мягкая и прохладная, что хочется об нее потереться. — У тебя жар, нужно выпить таблетки. — Это потому что ты рядом, потому я весь горю, — улыбается Женя так ласково, насколько вообще умеет. — А ведь я тебя и одной рукой могу задушить. Не боишься сидеть так близко? — Нет, — спокойно говорит Кролик, рассматривая его. — Те парни, которых нашли по кускам на стройке, тоже много чего могли. — Так это ты? — у Жени от восторга даже в груди что-то сладко тянет, невзирая на боль. — Тот маньяк, о котором везде пишут? И у завода… — Тех — нет. Их ошибочно приписывают. Женя знает, что у завода — не Кролик. Потому что у завода — Женя. — Меня тоже убьешь? — интересуется он. Кролик смотрит глаза в глаза, как завороженный, будто видит там что-то, что сам Женя не смог: — Не сегодня.