кошачьи привычки.

Масленников правда считал, что человеческая натура складывается из привычных монотонных действий. Каждая привычка — отдельная составляющая в общей солянке, которую убери — и вкус поменяется сразу же. Не кардинально, вполне съедобно, но пресновато и со стойким ощущением чего-то не того. Он замечал такие мелочи и за собой, ради интереса пытаясь переучиться, сравнивая это с ощущением потерянности первые дни после перемещения выключателя в главной комнате его студии. С самого детства его проблемой были вечно покусанные, обветренные от постоянно скольжения языка, губы. Мама только журила, вручала новую гигиеническую помаду, зная, что мальчик вскоре забросит её в какой-нибудь карман потёртых джинсов, а она, после, постирает. Масленников дал себе зарок в двадцать один день, вечно одёргивая себе и пару раз хлопая раскрытой ладонью по рту, как только кончик языка норовил проскользить по нижней губе, а зубы — оторвать надоевшую тонкую кожицу. Команда на него только странно косилась, а Полина пару раз даже шугнулась от звука громкого шлепка, чуть ли не подавившись излюбленным зелёным чаем. В себе недостатков Дима терпеть не мог и пытался выкроить лишнее быстро и резко, наказывая за слабую силу воли, но в друзьях такие "изъяны" любил: Артём часто подёргивал нервно ногой, сидя в монтажёрке; Сударь накручивал ус пальцами, пока щёлкал мышкой, настраивая всё для предстоящего стрима, от чего волоски забавно закручивались и вставали дыбом; Масленников искренне любил каждую черту в своих друзьях, но выделял, как всегда, одного. Иманов был настолько же прост, насколько и сложен — являлся сборником противоположностей и несочетающихся вещей: сладкий, как карамельное мороженое и горький, как табаско; взрывной, как брошенная атомная бомба и умиротворённый, как водная гладь в солнечный день; острый, как тамахаганская сталь и мягкий, почти плюшевый, словно шерсть их корги Цири.

***

Плюшевое безобразие. Команда часто получала в дары от подписчиков забавные мелочи, недорогие подарки, а в большинстве своём — огромное количество пылесборников. Раньше плюшевых зверят часто забирала к себе Полина, но вскоре и её квартиры перестало хватать на игрушечный зоопарк и если часть они раздавали, то некоторую оставляли в офисе, что часто приводило к пуховой катастрофе, ведь Цири, хоть и имеющая крохотные лапки и не особо подвижное тельце, любила разгрызать остатки игрушек, превращая комнату в ад для аллергика. Все относились к скоплению шерсти вполне спокойно, используя разноцветных зверят в роли подушки, но подписчиков всё же просили поберечь свои кошельки, а команде — нервы. Главным поклонникам таких подарков был Иманов — самый юный участник их команды, что смотрел на всё это безобразие так игриво, будто уже представлял, как устроит для каждого нового жителя большой квартиры чаепитие. Парень обнимал самых огромных представителей детской продукции, пока залипал в телефон в перерывах между съёмками, а ещё чаще использовал их вместо снарядов, однажды так сильно напугав вошедшего в квартиру Стаса, попадая небольшой плюшевой обезьянкой неестественно яркого оттенка, тому прямо промеж бровей. После смеялся так долго, почти закатываясь, а сам Масленников, развалившийся в большом подвесном кресле, только закатил глаза, стараясь прикрыть довольную ухмылку ладонью. Такое дитя. Если бы у мужчины спросили, как он оказался в отношениях с мальчишкой, то он, скорее всего, не вспомнил бы точно даты. Всё шло плавно, само по себе, но случилось так оглушительно, что они оба пропустили момент и не могли понять, почему младший оказался непозволительно близко, а старший не отпрянул на достаточное расстояние. Границы их общения всегда были размыты и переход на новую ступень случился хоть и неожиданно, но спокойно. Всё могло казаться обыденным, пока Дима не пересаживал младшего на свои колени, позволяя откинуться спиной себе на грудь; пока Иманов не спускался тихо со второго этажа, шаркая по полу тапочками, и не стягивал у засидевшегося мужчины наушники с головы. Уводил спать почти силком, обещая после помочь со всеми возможными делами в любое время, говоря, что спать одному — холодно. Масленников хоть и отнекивался, но увести себя позволял, после обнимая мальчишку со спины, обхватывая рукой поперёк талии. Тот довольно устраивался под тёплым боком, но неизменным были всё те же игрушки. Парень укладывал несуразно длинного кота между бёдер, подтягивая колени к груди, а руками обнимал пухлую пушистую тушку плюшевого гуся, которого притащил ему уже сам Масленников — просто увидел в магазине и ухватил самого крупного, зная, что мальчишка оценит, что тот и сделал. Длинная, серая шейка птицы оказывалась у младшего почти на голове и Масленников, частенько засидевшись в телефоне, тыкался в оранжевый клюв по ошибке, пытаясь поцеловать кудрявую макушку. Ревностно хмурился, убирая игрушечного соперника, и сам утыкался холодным носом в открытую шею, которую так сильно и собственнически любил: смуглую, жилистую, с ярко выраженным кадыком, перекатывающимся под тонкой кожей, когда младший запрокидывал голову, тут же получая от мужчины мягкое касание обветренных, сухих губ, прямо в яремную впадину. Эмиль во сне мурчал что-то неразборчивое, стараясь уходить от холодных прикосновений, а после зарывался носом в искусственную шерсть, успокаиваясь. Иманов спал крепко, часто забивая на будильники и сотни звонков, а Дима со сном был исключительно на "вы" и уважительно. Засыпал поздно, просыпался — рано, доводя организм почти до предела и если чаще всего это было больше вредно, чем удобно, то сейчас Масленников считал это даже плюсом, потому что мог просто закрыть глаза хотя бы на пару часов, вслушиваясь в тихое сопение под боком, ненароком поглаживая кончиками пальцев ярко выраженное родимое пятно на острой лопатке у мальчишки. Он часто задумывался, не является ли любовь Иманова к игрушкам чем-то странным, напоминающим поиск недостатка любви и тепла в неодушевлённых предметах, но вскоре забил и пытался не углубляться в психологические дебри, в которых не разбирался. Иманов просто был таким, какой есть и, лёжа в кровати, согревая чужое хрупкое тело в своих руках, он периодически прикладывал два пальца к собственной шее, чувствуя бьющуюся вену. Боялся, что его собственное сердце когда-нибудь пробьёт грудину, потому что то, как бился злополучный орган в присутствии другого человека, казалось нездоровым, хоть и до чёртиков приятным.

***

Птичьи замашки. Дима к украшениям относился вполне ровно, питая некую слабость лишь к дорогим часам на своей руке, что являлось больше блажью, нежели потребностью. В остальном, цеплял на себя лишь то, что давали и не особо оценивал это. Иманов же был другим, напоминая скачущую на коротких, цепких лапках, сороку, хватающую острым клювом всё, что блестит. На его тонкой шее всегда побрякивали тонкие цепочки и яркие бусины, надетые на прозрачную леску: аляпистые, разных размеров и форм. На тонких запястьях всегда — излюбленные часы, а на длинных пальцах — массивные кольца в виде громоздких звеньев. Мальчишка частенько крутил золотые ободки на костяшках, когда нервничал, перебирал мелкие бисеринки на тонких лесках, будто чётки. Оттягивал, поддевал, а самые длинные накручивал на фалангу указательного пальца, даже, кажется, не замечая это. Зато сам Масленников залипал на действия парня, не пытаясь этого скрыть. Следил за чужими действиями, пока Эмиль, о чём-то задумавшись, оттягивал дешёвое украшение на шее, оставляя на смуглой коже лёгкую красноту и небольшие вмятины от мелких бусин и металлического замочка. Младший уже час щёлкал монотонно мышкой, пытаясь довести монтаж до идеала, продолжая терзать бедные безделушки. Дима удивлялся, как те ещё не поскакали по деревянному полу от чрезмерного давления. Стараясь не шуметь, мужчина аккуратно ставит на край рабочего стола пузатую кружку, наполненную зелёным чаем с привкусом голубики, которым Иманов упивается почти до тошноты. Мальчишка, увлечённый работой, не замечает чужого присутствия, пока горячие, сухие губы не касаются открытого участка тела в районе сгиба шеи, слегка прихватывая бисер. Дёргаясь от лёгкой щекотки, Эмиль стягивает с головы массивные наушники, поворачиваясь к старшему лицом. — Напугал, — взгляд скользит по стене за спиной мужчины, застывая на круглых часах, — Два часа ночи? — Именно, барбос. Вытащить я тебя вряд ли смогу, но хоть чай выпей, трудяга, — старший чуть кивает головой, указывая на дымящуюся на столе кружку. Иманов расплывается в улыбке, прокручиваясь на стуле вокруг своей оси, обхватывая объёмную посуду пальцами. Подносит ту к лицу, и, Масленников ухмыляется с довольной улыбки мальчишки. Сам он пьёт исключительно кофе, по вкусу напоминающий дёготь, от которого младший забавно кривит губы и морщит нос, сам отдавая предпочтение чему-то приторно сладкому и фруктовому. — Ещё пять минут и я обещаю прийти. И старший верит, потому что, если сам он к стулу обычно приклеивается почти до утра, пока глаза не начнёт сушить и резать от яркого света монитора, то Иманов обещания сдерживает обычно, стараясь не засиживаться, если Масленников не может без него уснуть. Мужчина, в целом, до сих пор не перестаёт удивляться, как так вышло, что чужое присутствие и сопение под боком стало чем-то до боли в рёбрах необходимым. Старший только ерошит и без того растрёпанные кудри, кидая мимолётный взгляд на чужую шею. Иманов любит всё, что блестит, переливается и забавно брякает, а Масленникову нравится тоже, ведь именно он после сжимает тонкую шею холодными пальцами, ловя хриплые выдохи своими губами, чувствуя, как мелкий бисер отпечатывается на мозолистых ладонях.

***

Полуночные разговоры. Дима не мог отнести себя к определённому типу людей, но вот Иманов был точно совой: засыпал поздно, даже если глаза жгло, а мышцы начинало покалывать от усталости. Мог просто залипать в телефон, монтировать или, в редкие дни, звонить старшему, если они проводили ночи отдельно из-за съёмок или мероприятий. — Давай поиграем? — Масленников слышит отчётливый зевок, хоть связь и не такая чёткая. — Если ты решил устроить сеанс секса по телефону, то это хуёвая идея, чувак. Не хочу идти на заброшку со стояком, — старший отшучивается, прижимая телефон плечом к уху. Он уже считает, какую сумму заплатит за роуминг, но они с Эмилем не виделись уже несколько дней и ему кажется жизненно важным хотя бы просто слышать его заспанный голос. — Фу, чувак, — динамик немного хрипит из-за громкого смеха Иманова и мужчина прикрывает глаза, так ярко представляя себе проступившие на смуглых щеках ямочки, — Сыграй со мной в "меняй". — Серьёзно? Там Импровизаторы сейчас обыкаются. — Обязательно им завтра посочувствую, — Масленников слышит ещё один протяжный зевок и усмехается. Упёртый до чёртиков. — Давай, правила поменяем по ходу. Старший откидывается на сидение в машине спиной, на секунду позволяя себе прикрыть глаза и задуматься. У него есть минут двадцать перед отходом на заброшку, стоило бы ещё раз проверить оборудование, но отложить телефон и сбросить звонок сейчас кажется невозможным, потому что он правда соскучился. В последнее время занятость возросла до апогея у обоих и провести время вместе — роскошь. Они стали довольствоваться тем, что имеют, и сейчас Масленников готов сместить график съёмки, пока не услышит на том конце звонка тихое сопение. — Ладно, барбос, уговорил. Масленников ерепенится и младший это знает, растягивая губы в ухмылке, фыркая. Они оба скучают — он знает. Опираясь лопатками на изголовье кровати, младший кидает телефон на свои согнутые колени, переводя звонок на громкую. Крутит в руках уже остывшую кружку, допивая всё в один глоток, морщась от горьковатого привкуса переваренного чая. — Хорошо-о, представим ситуацию, когда ты возвращаешься в Москву. Твои первые действия? — Душ, — мужчина ставит телефон на подставку, складывая руки на руле и опираясь на них подбородком, — Серьёзно, чувак, ты бы видел в каком отеле мне приходится жить. Он знает, что младший кривится, ведь чистоплотность — его стезя. Уставший от съёмок он всё равно сначала прибирался в квартире, развешивая их вещи в шкафу, прежде, чем наконец позволить себе забраться на кровать. — Фу, меняй. — Дал бы тебе пиздюлей, чтобы ролик наконец выложил, сучоныш, — конечно, шутит, потому что по трудоголизму младший уступает только ему самому. Часто того можно было найти сидящим за компьютером, полностью забывшим о времени или хотя бы еде или сне. И если Иманов в кровать и перебирался, то с ноутбуком и наушниками наперевес. Младший закатывает глаза, но спорить не пытается. Ему бы сейчас и правда лучше сесть за отбор готового материала, ведь уснёт он, в любом случае, лишь под утро, но он так сильно тосковал по таким вот разговорам с мужчиной, что даёт себе ещё немного времени на лень и безалаберность. — Меняй. Время идёт неумолимо быстро и старшему уже пора выдвигаться, но он только закрывает глаза, на секунду задумавшись. На шее, слегка царапая кожу, ощущается тонкая цепочка, которую совсем недавно ему подарил Эмиль: простая, серебряная, с кулоном в виде треугольника — точно такой же чернилами выбит у него на руке, что тоже связывает его с мальчишкой. Эмиль в целом любил небольшие подарки без повода и старший хранил каждый бережно. Вокруг лишь глухая неизвестность, лесная чаща, покрытая слоем недавно выпавшего снега и жуткая холодрыга, от которой Масленников уже не попадает зубом на зуб. Младший точно будет ворчать, если мужчина заболеет после очередной поездки, и эта мысль заставляет старшего улыбнуться. Больше всего сейчас ему бы хотелось оказаться в тёплой квартире, а не в снятой в аренду машине: закутаться в пушистый плед, пригвоздив младшего рядом с собой, заставляя снова смотреть какую-то мелодраму, от которой тот снова будет отнекиваться. По итогу, как и всегда, уткнётся холодным носом мужчине в шею, вызываю стайки мурашек на бледной коже, и вскоре засопит под тихие разговоры и мельтешащие сменяющиеся кадры на экране. Кончики пальцев начинает покалывать от фантомного ощущения чужой мягкой кожи и, снова открыв глаза, Дима говорит то, что вертится на языке, что десны уже начинают чесаться. Он правда думает о том, что сделает первым, когда приедет: не в Россию, Москву или студию, а домой — туда, где его ждут тёплые глаза цвета жгучего дёгтя, тонкие пальцы, сжимающиеся в замок за его спиной и каштановые завитки на макушке, в которые мужчина привычно зароется носом и почувствует лёгкие ноты апельсиновой цедры и мяты из-за шампуня Иманова. — Я скажу, что люблю тебя. Молчание затянулось и Иманов пару раз свайпал по экрану, проверяя, не отключился ли звонок, но хриплый, до спазма в груди родной голос, разрывает ночную, а скорее уже почти утреннюю, тишину, заставляя улыбнуться. Парень натягивает ворот толстовки на нос, жмурясь до аляпистых пятен перед глазами, пока его сердце больно отстукивает мощными ударами по внутренней стороне рёбер. — Не меняй.

***

Звериный оскал. Они не ссорились часто, обычно — просто расходились по углам, пока буря не утихнет сама по себе, но это работало не всегда. Они оба хотели следовать компромиссам, вот только цена у них порой слишком уж завышена хотя бы для одного из них. Во время их перепалок офис тут же пустел: Артём, зашедший на кухню за газировкой, ретировался тут же, не желая попасть под шальную пулю; Даник, зная обоих своих друзей слишком хорошо, тут же подхватывал дремлющую на лежанке Цири и улетучивался, хотя обычно от прогулки с собакой отлынивал, как мог. Иманов и Масленников — разные, но слишком друг на друга похожие: упёртые, несгибаемые и слишком взрывные, и если в ссорах по мелочам они часто могли свести всё в шутку, то в данной ситуации оба стояли на своём: кричали друг другу, находясь на разных сторонах каньона, не понимая, почему слова, брошенные ими, друг до друга так и не долетают. — Конечно, ещё засоси её на камеру. Во юмора будет, пол фандома там ноги обоссыт, — младший язвит, не может удержать язык за зубами, о чём часто потом жалеет, — А потом приходи, конечно, потрахаемся. Ты же всегда так делаешь. Масленников, до этого сохранявший здравость рассудка, осекается в попытках усмирить пыл парня, сжимая челюсть до лёгкой судороги. Пальцы сковывает в сжатый кулак, но он не ударит, никогда, вот только желание проехаться пару раз по стене до ссеченной кожи на костяшках никуда не пропадает. — Что за хрень ты несёшь? При чём тут Полина вообще? Иманов правда дорожит общей подругой, но иногда, совсем редко, демоны, сдерживаемые им так сильно, всё равно лезут через край и царапают внутренние органы острыми когтями. Иманов подругу любит, но порой немного её ненавидит. Она в их ссорах не виновата, да и в целом лишь помогает, но Эмиль всё равно не может избавиться от чувства соперничества. Бьёт себя по рукам каждый раз, когда открывает комментарии к её совместным фотографиям с Масленниковым, а после сам на себя злится. Лезет в эти дебри, хоть обоим из этого дуэта верит, но избавиться от скребущихся на подкорке мыслей не может: вдруг она лучше? вдруг это он — пиар ход, а не она является соломенной подстилкой и подстраховкой на всякий случай? — Ну, конечно, хрень, что же ещё? — с силой запихивая скомканные вещи в спортивную сумку, Эмиль зло кривит губы. Ему на тренировку нужно было выехать ещё десять минут назад, но он не может даже понять, те ли вещи пытается засунуть в сумку и не треснет ли она вскоре от того, как сильно парень сжимает края ткани, — Я правда не удивлюсь, если скоро зайду в инсту или тик-ток, а ты ей там по приколу предложение делаешь. Хотя, стой, — младший выпрямляется и сюрреалистично постукивает указательным пальцем по подбородку, покрытому лёгкой щетиной, — Или "по приколу" как раз со мной? Слова бьют больно по солнечному сплетению и Дима уже открывает рот, чтобы съязвить, но замечает детали: вздрагивающие плечи, скрытые лёгкой огромно футболкой; дрожащие запястья и пальцы; желваки, ходящие ходуном от напряжения и губы, дёргающиеся в зверином оскале — Эмиль не злится, а уже переходит грань животной агрессии, готовясь нападать или умирать. Но ему страшно. Страшно, потому что их отношения — не общественная норма, но для Масленникова — константа. Он не сомневается, не допускает даже мысли об этом, и выкладывая очередное видео с Полиной из разряда "на грани", тут же забывает, не вчитываясь даже в сотни комментариев, но Эмиль — другой. Ревнивый, любящий обладать от и до, совсем юный. Всё это для него — ново, остро и напоминает игру в "горячо-холодно", когда сначала обжигается о пылающие ответные чувства, а после замерзает из-за любых действий, направленных не на него. Дима мог бы, честно, обидеться за недоверие, но не способен, потому что он — взрослый, опытный и матёрый. Иманов же — юный, брошенный ребёнок, столкнувшийся с чередой предательств и травм, до конца их не переживший — ему больно, страшно и тошно от самого себя, но помощи тот просить не станет. Сокращая расстояние между ними в несколько шагов, Масленников видит, как Эмиль упорно не двигается. Мужчина сжимает чужой подбородок пальцами, возможно, слишком сильно, и младший пытается уйти от хватки на лице, мотая головой пару раз, но смиряется — старший держит крепко, сдавливая сильнее нормы и заставляет смотреть на себя. Парень щурится, сжимая губы в тонкую полоску, пока мужчина вдруг не касается чужой щеки кончиком носа. Ведёт им по ярко выраженной скуле к виску, зарываясь им в спутанные кудри. Вдыхает и надышаться не может, а мальчишка лишь замирает на месте, позволяя рукам висеть вдоль тела, будто ждёт чего-то. И дожидается, когда его, словно тряпичную марионетку, разворачивают и впечатывают в стену, пригвоздив крепким телом. Парень врезается в кирпичную перегородку грудной клеткой, выдыхая, кажется, весть воздух из больных лёгких за раз, пока горячие мозолистые ладони собственнически забираются под футболку и сжимаются в районе тазовых косточек. Его ласковый мальчик любит грубость на грани фола: когда острые зубы мужчины кусают загривок почти до боли, оттягивая кожу; когда на бёдрах — слабые отметины от пальцев, а на ключицах — россыпь багровых засосов. Эмиль — грёбанный секс-символ их команды, в нём самолюбования на грани грязной пошлятины, но только Масленников видит то, что от других скрыто. Как Иманов убивается на тренировках, лишь бы соответствовать придуманному стандарту и идеалу; как подбирает ракурсы и отсекает лишнее, недовольно хмуря брови. Для всех он — умалишённый, с признаками адреналиновой зависимости, сорванец, для Димы — ранимый ребёнок, часто запирающийся в своей уютной воображаемой раковине. Иманов стеснялся комплиментов, забавно морща нос и упираясь лбом в чужое плечо. Тёрся по-кошачьи, готовый замурчать и если бы не смуглая кожа, то, Дима уверен, румянец — такой отчётливый и яркий, было бы скрыть почти невозможно. Младший всеми силами демонстрировал свою маскулинность и главенство, но с ним был другим: прятал замёрзшие пальцы в рукавах большой толстовки, жался к тёплому боку и нуждался в опоре и защите, даже если прямо попросить не мог. Прижимая вздрагивающее от давления тело к стене, Масленников ведёт носом по загривку и кусает кожу на уровне линии роста волос, почти больно, слыша срывающийся с пересохших губ стон, больше похожий на скулёж. Иманов упирается ладонями в пошарпанную стену, стараясь оттолкнуться и упирается бёдрами прямо в чужой пах: давит сильнее, пока ладони на его боках сжимаются грубее, оставляя небольшие лунки от коротких ногтей на коже, покрывшейся мелкими приятными мурашками. — Мой, — хриплый голос опаляет порозовевшее ухо, а зубы прихватывают мочку уха едва ощутимо, но мальчишка всё равно дёргается и жмурится до белых пятен под веками. Масленников знает, что Иманов не ревнует всерьёз и Полиной дорожит, как и любым своим другом, но порой его самокопания приводят к тому, что он зарывается в комплексы и мысли о собственной несостоятельности в чужой жизни, как в пуховое одеяло. Ему не нужны объяснения, потому что он знает и верит, а Масленников и не пытается. Просто прижимает ближе и даёт понять, что происходящее между ними — реальность.

***

Щенячьи повадки. — Я дома, кот. "Пойдём спать, кот". "Кот, нужна помощь?" "Кот, ёб твою мать, убирай свои носки". Масленников отрывает взгляд от телефона, улыбаясь. Иманов, пыхтя и шаркая тапочкам по полу, тащит крафтовые магазинные пакеты, водружая их на кухонный остров. Шуршит, засовывая руку почти по локоть и чуть ли не ныряет в пакет голову, и мужчина тихо смеётся, откладывая смартфон на небольшой журнальный столик. Кошачьи позывные прилипли к ним сами собой и даже в телефонной книге оба были записаны "большой кот" и "маленький кот". Масленников уступил, удаляя пресловутый "Чернослив", от которого Эмиль кривился и шипел, как истинный представитель семейства кошачьих, относясь к сухофруктам так же, как пушистые когтистые комки к пылесосам или водным процедурам. Откидываясь на спинку дивана, мужчина наблюдает из-под полуприкрытых век за действиями мальчишки. Парень наконец находит необходимое, нагло разрывая целлофановый пакет и выуживая большое, кислотно зелёное яблоко. Вертит в руках, наконец утыкаясь кончиком носа в сочный плод, глубоко вдыхая и прикрывая глаза. Дурная привычка Иманова — обнюхивать всё, что возможно: вещи после стирки, блюда в ресторане и даже продукты в магазине, бегая от стеллажа к стеллажу, пока старший парковал тележку у ближайшей стены, опираясь на неё локтями. Масленников смеялся, а передышка у парня была только в дни обострения аллергии, когда Иманов не почуял бы даже запах горения или зловоние стухшей в холодильнике рыбы. Масленников думал, что места в нём уже нет для тех самых пресловутых бабочек и скоро его брюшина лопнет от давления и стайки насекомых точно прорвут слои мышц и кожи, заполняя всё пространство вокруг. Он видит, как маленькие, действительно кошачьи, зубы впиваются в тонкую кожуру, надкусывая переспелый фрукт, оставляя на сочной мякоти небольшие отметины. Кисловатый сок остаётся на губах липким слоем, который младший пытается слизать кончиком языка. Ему точно вкусно: густые, будто кукольные ресницы, трепещут, а губы растягиваются в улыбку. — Ты чего? — Иманов чужой взгляд чувствует кожей. — Думаю, что ты красивый. Младший ухмыляется слишком довольно, склоняя голову набок, — Ну да, мы же обо мне говорим. Громкий хохот старшего разносится по квартире, отскакивая от стен и пола, как мячик для пинг-понга. Мужчина похлопывает себя раскрытой ладонью по бедру и младший послушно пересекает комнату, занимая, как он сам считает, своё законное место. Ёрзает на чужих бёдрах, стараясь не свалиться, пока крепкие ладони не притягивают его ближе, опускаясь на выгнутую поясницу. Дима никогда не думал, что вес мужского тела на своих бёдрах будет ощущаться так правильно и потрясающие. Что короткие кудри, угловатые плечи, острые колени и натренированное смуглое тело — всё, что ему будет так необходимо сейчас. Иманов же пристального взгляда на себе не замечает, полностью отдаваясь фрукту в своих руках. Кусает плод снова, на этот раз сильнее, от чего его обычно впалые щеки забавно надуваются и Масленников тянется рукой к лицу, поглаживая натянутую кожу, покрытую едва заметной щетиной, кончиками пальцев. — Хочешь? — поднося надкусанное яблоко к чужим губам, Иманов подаётся щекой в раскрытую ладонь, мягко потираясь. — Хочу. Но тянется мужчина не к протянутому фрукту, полностью его игнорируя, а к покрасневшим губам. Прикасается едва ощутимо, ворует родную улыбку, чувствуя, как ранки на нижней губе начинает слегка пощипывать — и правда кисло. Масленников к чужим привычкам относится по-разному: какие-то его забавляют, какие-то — бесят до нервного тика, но в Иманове он трепетно любит каждую. Да и с людьми так же: кого-то ценит, кого-то, хоть и редко, ненавидит, а на вопросы обезумевших подписчиков про его ориентацию отвечает коротко "Я не люблю мужчин", мысленно дополняя: "Но люблю Иманова".