Нам в море рано (нас и на берегу пиздец укачивает)

Паркетный пол под мягким вытертым ковром скрипит, прогибаясь под его шагами. Арсений ступает с носка на пятку, как индеец, и все равно шпионы снизу легко смогли бы определить, куда отправляется постоялец из номера тридцать четыре — если бы снизу, конечно, были шпионы. Но даже при условии, что они существовали бы в принципе, вероятность, что они заселились бы в этот же самый маленький отель, забронированный обруганным всеми менеджером буквально в последнюю минуту, стремилась бы к нулю. Туристический сезон. Стамбул ломится от посетителей, календари дешевых экскурсионных туров горят красным на месяц вперед, пробки превращаются в статичные гудящие декорации. Локация оказалась важнее комфорта, поэтому — не шикарные холодные номера в освещенных белым светом коридорах Ритца или Мариотта, а втиснутый между старой школой и мечетью покосившийся трехэтажный особнячок. На крыльце их встретили, конечно же, озвучивающие свои приветствия и претензии кошки, и Антон, присев на корточки, остался их гладить. Арсений сразу проскользнул по застонавшей лестнице наверх. Теперь, запахнутый в толстый махровый халат, приятно трущийся о чистую кожу, и заново в халате этом слегка потеющий, Арсений вором крадется по коридору. Но Поз с Сережей отправились в местный бар, куда их взялся сопровождать Аяз, сегодняшний гид, с которым во время яхтовой прогулки оба быстро нашли общий язык, да и остальные члены крю тоже рассосались в ночном Стамбуле, благо, вставать завтра можно не рано. А город звал — шелестом южного ветра с канала, далекими гудками кораблей, отголосками музыки из баров и смехом из распахнутых окон. Арсений не прочь был бы и сам побродить еще по кривым улицам, заставленным ящиками с фруктами, сушащимся бельем и цветочными корзинами. По улицам, терпко пахнущим пряностями и кальяном и охраняемым на каждом углу разноцветными кошачьими мамами. Но ему не терпелось прижаться щекой к горячей голой груди, а это разрешалось делать только в полумраке номера тридцать девять. Дверь потерта, испещрена черточками и вмятинами, как будто не раз горящие мстительным огнем мужья старались вышибить эту деревяшку и ворваться в пристанище разврата жен и их любовников. Антон, показывающийся в проеме после негромкого стука, быстро развевает мысли о южных страстях — у него усталый и чуть печальный вид. — Ты чего? — Хорошо тут, — невпопад отвечает Антон, сторонясь и пропуская его в номер. У него приоткрыто окно — наверняка курил в него, даже не потрудившись выйти на узкий балкончик с витой ржавой загородкой. Оттуда тоже слышен зов Стамбула, но шум создает странное ощущение защищенности — как будто ты уже часть города, тебе не обязательно идти пешком по его улицам, он уже принял тебя и так. Антон тоже помылся, проступающие на серой майке влажные пятна пахнут его гелем для душа. Халат валяется на кровати. — Примерил? — Он мне по ляжку. — Я бы посмотрел, — выдыхает Арсений, исследуя номер. Он почти такой же, как у него, только картины в грязных позолоченых рамах другие, вместо вида на Босфор Антону показывают в них какие-то куски морского побережья. — Я еще покурю. — Наружу только выходи. Пока широкая спина сутулится на балконе, Арсений проверяет в телефоне, не пришло ли чего важного, убеждается, что открывать никакие письма ему не хочется, и ставит его на авиарежим. Скользнув следом на балкон, он прижимается к Антону сзади, чувствуя, как на голых икрах ерошит волоски проступающая наконец-то в вечернем воздухе прохлада. Антон чуть вздрагивает, но ничего не говорит, хотя Арсений наверняка знает, что его тревожный взгляд сразу прыгает наскоро по окнам напротив и по улице внизу. Но Арсений ведь просто обнимает его. Прячется носом в ворот майки, ладонью находит завязки на штанах и цепляется к ним, как корабль к швартовальным столбикам. Рука Антона, свободная от вейпа, накрывает его пальцы и тоже сжимает их поверх, фиксируя швартовку. Слышно, как где-то на соседней улице катят мусорный бак, а с другой стороны доносятся эмоциональные отголоски чьего-то телефонного разговора, но непосредственно перед их зданием пусто, потому что никому в ночи, видимо, не нужна ни школа, ни мечеть, ни, собственно, сама эта маленькая гостиница. — Сережка вчера перебарщивал, — говорит вдруг Антон, и Арсений целует его обтянутое серым плечо, — нет? — Просто зал был очень маленький. Сам он привычен к микрокомнатам, первые спектакли в Омске отыгрывались ведь вообще перед двумя рядами кресел, дай бог, но Антону необходима дистанция в несколько метров между собой и смотрящими головами, и чтобы голов было достаточно много для превращения в некую абстрактную общую массу. — Может быть, — Антон выдыхает дым в затянутое темными облаками небо. Дымный рот его целовать потом — но Арсению все равно, он хочет скорее контакта с теплой мягкой кожей. Позже, они устраиваются в кровати — Арсений, сбросивший халат на стул и стянувший майку с Антона, льнет теперь к нему, внюхиваясь в родной запах и елозя носом по шее. Антон улыбается краем рта и гладит его неловкой ладонью по голове. — Грустишь? — спрашивает Арсений, надышавшись. — Нет, — говорит Антон, и Арсений кусает его слегка под челюстью, — немного, может быть… — А как же хваленый дух европейской свободы? — В нее куклы играют, — пальцы Антона мягко почесывают между влажных еще после душа прядей, — а мы так, исполняем. Арсений вздыхает. Ему хотелось бы, чтобы Антон расслабился, отпустил сковывающие мысли, пожил моментом, потому что моментов таких, в принципе, не так у них и много, но заставить чужую головушку переиначить свой механизм он не может. Он, вообще, не так много всего может. — Поцелуй меня, — просит негромко Антон, и он подтягивается выше, обхватывая своими губами полные губы напротив. Сначала ему кажется, что Антон хочет лишь потрогаться чуть-чуть, больше ободряюще, чем с каким-либо намеком на продолжение, но спустя секунду ему в рот влизывается чужой язык. — Ты прям?.. Антон прикрывает глаза и не отвечает, продолжая мягко двигать губами, приоткрывая рот. У Арсения щемит что-то в груди, и он плотнее накрывает Антона собой. Он не так много всего может. Но он рядом. Fin