Ромашки

Альцест вдоль берега бродит задумчиво, бросая взгляды короткие на иконку войс-чата, и слушает их с удивлением, с болью смешанным. Огрызаются друг на друга, язвят с нескрываемым удовольствием. Альцест помнит маленькие сверкающие кварцевые ромашки, оберегаемые случайными движениями, ценимые больше любой драгоценности и редкости, и не может сердце у него не болеть от такой резкой перемены. Море шумит, волнами разбиваясь о береговые утёсы. В ответ на язвительную усмешку Альцест переносит разговор в другое русло, рассказывая историю, троих собеседников своих смеша ненароком. Нынче троих, ловит себя на ремарке тоскливой — один ищет себя заново в новом путешествии. У него теперь дорога другая совсем, с ними лишь изредка пересекающаяся. Может быть это стало одной из причин разлада, а может за тёплым от горечи смехом на обледеневшем болоте скрывалось что-то незамеченное? Альцест, видимо, не узнает. Или узнает много позже, когда один, уставший от молчания и вранья, хотя бы не им, а самому себе, придёт к нему в поисках утешения, совета или простой человеческой поддержки. Альцест на это надеется искренне. Песок под ногами чуть-чуть проваливается из-за того, как этот пляж переворотили по прибытии. Вот там закапывали Неадаптора по старой доброй традиции, вот это летающее дерево очевидно не доломал Жираф, вот здесь по шею зарыли Кэтрин, а вон там, у самого берега, Заквиель от счастья от первой за долгое время встречи забрасывал тем же песком Неркина. Здесь растаял их лёд. Здесь они начали новую жизнь. Снова. Альцест подходит к кромке воды, продолжая свой монолог, веселящий собеседников до колик. Он знает, что несёт откровенный бред, но остановиться не может — тоской снедаемый, начнёт плакать об ушедших деньках. Он был здесь одним из первых, он был здесь каждое мгновение. Он встречал этих детишек, был к ним добр и строг, наблюдал за их ростом, с гордостью отмечал каждое достижение. Его борода выросла с этими детьми, весь этот песок, можно сказать, с него насыпался за эти годы. От воды отскакивает нехарактерный отблеск. Альцест в море входит почти по колено и склоняется над маленькой волной. Пальцами широкими поддевает маленькую ромашку кварцевую под очередную саркастичную насмешку в наушнике и отмечает, оглядывая трещины и скол крепления — джастова серьга. Алфёдовскую брошку найти тяжелее — её унесло ближе к берегу и успело замести, да и потрепало чуть больше — пополам разломана. Сердце ноет, пока они двое, не знающие, с Сантосом на той стороне острова через войс-чат болтают, друг друга то игнорируя, то грызясь. Он не был тем, кто основал Дровосеков, да, — это сделали детишки, — но Альцест, почему-то, стал их негласным лидером, и этим был безумно доволен, с гордостью представляя Контору. Сейчас же решает — Дровосекам, в привычном понимании, пора на покой. Вслух говорит, объясняя — без Секби и Хевила — не то. Дровосеков нет. Но Контора останется. Предлагает названия новые, рассуждая чуть глупо, и несёт к себе в берлогу две потрёпаные жизнью ромашки из кварца и золота, обещая — однажды починит собственными руками. И вернёт им обоим с той же гордостью, с какой носил дровосечий мундир. И пусть Дровосеки не вернутся, Альцест верит, что детишки его выросшие смогут зарыть все обиды в этот чёртов песок.