Золотые эскизы

      У Фарадея был застой — он уже как неделю не мог нормально сесть и порисовать! Вот вроде бы все было: прекрасные дорогие краски, заточенные карандаши, качественные холсты и много другое, но как бы ни лежал в руке карандаш, ничего не выходило. Стоило сесть за мольберт, как все вдохновение испарялось! И это крайне печалило.       Все учебные работы не дотягивали до желанной планки «идеально», учителя, до этого ставившие Фарадея в пример остальным ученикам, разочарованно качали головой, видя явные ошибки в работах. В целом было ощущение, что весь талант будто бы улетучился.       Стоило посмотреть только на холст, как накатывало разочарование, — штришок туда, обратно, вверх и вниз, и так повторяя по кругу, привычный алгоритм, — но ничего не происходило, и получилось что-то несуразное, нежеланно скучное.       У получившегося, мягко говоря, не было вкуса. Его не давал даже цвет, наносимый легкой акварелью. Вот вроде только начинало что-то получаться, пятна мозаикой складывали силуэт прекрасной девушки, но стоило сделать еще один мазок мягкой кистью, как вся любовь к работе улетучивалось.       — Мне казалось, такое называется «артблок», — потягивает Веназар, смотря на своего опечаленного друга. В отличии от Фарадея, тот не был художником, но близко общаясь с парочкой из них, «Веник», — как называли его многие, — более чем проникался такой трагедией, всегда пытался найти способ решения проблемы.       — Не уверен, что это именно то, о чем говорю я, — Фарадей подносил горячий чай к губам, осторожно дуя на него, после делая медленный глоток, — я могу рисовать. Просто все работы, они, знаешь, невкусные? Совсем!       Тяжело вздыхая, художник ставит кружку на стол перед собой, поглядывая на друга. Тот покусывает губы, о чем то думая. Тонкие губы, ярко-розовые, а нижняя краснеет от давления зубов, — ну загляденье. Еще и волосы Веназара будто золотая проволока, чистые и мягкие, а на попадающем из окна свете и вовсе горят огнем.       Появляется шальная мысль.       — Слушай, Веник, — Фарадей тянет, слегка щуря глаза. Взгляд хитрый, яркий такой, что названному даже не по себе становится, — Может я тебя нарисую?       Слыша предложение, Веназар хмурится. Предложение, вроде, неплохое, но кажется странным, — никогда ранее таких идей у Фарадея не возникало, оттого и малость лишним казалось.       — Ла-адно? — отвечает неторопясь, поглядывая в глаза художника, что смотрит хитро-хитро, цепляясь за пробежавшее в миг вдохновение.       А Фарадей только улыбается, склонив голову в сторону. Искренне надеялся, что смена натуры поможет выбраться из своеобразного артблока, позволит вновь взяться за карандаш. Как минимум, Веназар сам по себе был произведением искусства, — стыдно признать, но сидя за ним на парах, Фарадей периодически чиркал чужой силуэт на блокноте. Тот всегда выходил неплохо, можно даже сказать, вполне хорошо. Но рисовать красками — уровень другой, требующий контроль не только штришков, но и цветов, что создает ощущение живости картины.       Встретились вновь вне пар они уже в маленькой квартирке-студии Фарадея: тот привычно разложил мольберт, поставив тот напротив окна, а перед ним старый деревянный стул, — Веназар каждый раз удивлялся, смотря на вещи в доме друга, ибо казалось, что подобный декор стоит куда больше маленькой стипендии студента, — достаточно неплохая позиция с четко предугаданным светом и тенью, позволяющим показать все прелести чужой фигуры.       Севший на стул Веназар и правда казался идеальным, по крайней мере для Фарадея точно. Солнце в ясный день пробивалось через стекло, подсвечивая и без того яркую фигуру. Свет мягко ложился на волосы, заставляя их гореть будто бы настоящим огнем от такой яркости. Фарадей готов признать — его друг и вправду произведение искусства и без красок, одного его существования хватает чтобы свалиться на землю от красоты.       Художник на мгновение кажется замирает, любуясь чужой внешностью. Все же, позвать Веназара как модель было прекрасной идеей — рука самовольно ложилась на плотный холст, чиркая в разные стороны, выстраивая силуэт.       — Веник, ты чуть ли не лучшая модель в моей жизни, серьезно, — говорит Фарадей в какой то момент, отрывая карандаш от листа. На том схематично была построена чужая фигура, со всеми правильными изгибами форм, прекрасным пушком волос и выразительные черты лица в полу-обороте.       На щеках Веназара, кажется, появляется блеклый румянец от слов друга, и ловкий взлгяд Фарадея улавливает изменение чужого тона кожи, и на губах появляется озорная улыбка. Хочет было сказать что-то, но решается не отвлекаться от процесса рисования, продолжая мягким хватом чиркать карандашом. Рисует какие-то незамысловатые линии, узоры кажется, украшая слегка резкий набросок. Сам художник глаза щурит, слегка от мольберта отодвигается, на рисунок поглядывая. Довольно молчит, кажется радуясь, что получается неплохо — будто бы недавняя проблема отпустила, стоило только модель поискать. Фарадей честно готов рисовать Веназара вечно, лишь бы работы были хороши всегда.       — Ты чего завис? — художник, вздрагивая, голову наклоняет, смотря на друга. И вправду завис, хотя казалось бы, на мысли отвлекся лишь на секунду.       — Тобой любовался, — отвечает не думая, быстро так говорит, особо без причины. Будто бы неожиданный флирт это что-то привычное для их разговора.       Веназар на слова такие смотрит ошарашено, глаза будто бы шире раскрывает, да краснеет вновь — но успокаивается быстро, выдыхая, наблюдая за действиями художника. Тот неторопливо ставит на табурет рядом с собой палетку акварели, улыбаясь задорно. Ему ответить хочет, и слегка надувшись выдает:       — Скорее я тобой любоваться должен, знаешь? Ты такой интересный, когда рисуешь — аж глаза гореть начинают, будто на огонь смотришь.       И вот как признаться, что сам Веназар — будто самоцвет, топаз, такой яркий и блестящий, что красками не передать, но запечатлеть картину прекрасную в голове хочется?       — Тебя рисовать приятно, ты будто блестишь, — говорит честно, глазами стараясь не пересекаться с другом, лишь бы не заглядывать сейчас в чистые ларимары, — такие же нежные, как у их обладателя. Только вот они ценнее настоящих камней, как минимум для Фарадея — тот хочет сидеть здесь хоть вечность, лишь бы иметь возможность следить за переменчивостью взгляда и рисовать его — хоть красками, хоть карандашом.       — Ты тоже. Как алмаз сверкаешь.       Хочется поработать в тишине, только вот голос Веназара приятный — мелодичный такой, прекрасно дополняющий внешность, слушать его можно бесконечно, как песню на репите. Фарадей прямо залипать готов, без зазрения совести. Только вот работа своеобразная, в виде попытки написать новую картину для выставки студентов, сроки жмет, заставляя поторопиться с завершением.       Взмах кистью, как на холст роняются прозрачные пятна акварели, замешанной на палитре. Цвет бледный, но одновременно с этим яркий, живой такой. Фарадей на палитре все новые краски мешает, на холсте мозаику создавая. А Веназар сидит послушно, лишь глаза по комнате бегают — сам старается не шевелиться, хоть этап эскиза и закончен. На художника поглядывает, иногда с тем взглядом пересекаясь. Тот улыбается так радостно, кисть на палитру складывая, меняя ее на другую, и все по новой — сначала в воду, потом мягко замешивает цвет, а после мягко к холсту прикосается. Руки такие нежные на самом деле, легко двигаются из стороны в сторону, краску нанося. Где-то проходится по слою еще раз, цвет углубляя, где-то берет совсем тоненькую кисть, одной водой промахивается, а после мягко краску ей с места убирает, создавая небольшой блик.       Фарадей со своей работой прекрасно знаком, будь то карандашный набросок, или полноценная работа в цвете. И Веназар на холсте и вправду золотым выходит, как на небольших эскизах в блокноте с пар. Смотреть приятно, и художник доволен, что позвал друга как натуру — и ним всю усталость от неудач как рукой сняло, и работа выходит правильной, красивой такой.       — Хочешь еще моей моделью побыть? — тихо так спрашивает, хоть и знает будущий ответ. И заранее уже думает, знает, каким хочет видеть Веназара на следующей картине.