Мой и твой выбор

***

      На охоту отправятся на рассвете. Альфам предстоит отбежать почти до самых границ, где зверья больше в отличие от заселенной перевертышами местности. Они проведут там полные день с ночью и вернутся к следующему вечеру обязательно засветло, чтобы можно было сразу заняться добычей.       Наутре Хёнджин по-прежнему противился мысли об уходе, ворчал за сытным завтраком при свечной лампе и чаще втягивал воздух носом, находясь рядом с омегой. Сынмин знал, что это из-за приближающейся течки, но он так и не поговорил с супругом и мог только догадываться, понимал ли вообще Хёнджин, что происходит, или нет. Может, и поэтому тоже уходить альфе не хотелось. Да, у Сынмина вчера была уйма времени на то, чтобы рассказать и обговорить (волей Хёнджина они ленились после полудня в кровати вплоть до ужина), но.       И всё же голос разума Хёнджина при поддержке парочки повторяющихся с прошлого вечера доводов победил. Сынмин проводил его до калитки, они обнялись кротко, и Хёнджин, оглянувшись и помахав рукой, убежал в сторону рассветных лучей, которые виднелись над верхушками черного леса.       Ложиться спать уже бессмысленно, поэтому Сынмин привычно занялся домом. Накормил курочек и поменял им питье в корытцах, вымыл от пыли ставни на обоих этажах, а затем и полы. Вечером Хёнджин натаскал ему воды с лихвой, чтобы и на купальню, и на готовку и ещё на какие нужды впрок, поэтому, управившись, он обмылся в кадке за домом и уже чистый и довольный от того, что так много успел, а до сих пор утро, направился в дом к свёкрам. Хенвон ещё вчера, перед тем, как сын их выпроводил, зазвал Сынмина приходить жать капусту. Первый урожай как раз вчера и начали собирать, но Сынмину было не до того, поэтому он не ходил и их долю пока не забирал. Вообще делилось так: все получали равные части, но у того, кто занимался посевами или сборами, они больше, а у остальных — поменьше. Сынмин и посадку тоже пропустил, так что их с Хёнджином доля будет скромной, но он точно должен попасть на второй заход, а вот Хенвон уже сейчас имел приличное количество вилков, потому как накануне полдня гнул спину на полях.       — Ого! — удивился Сынмин, оглядывая урожай, — Так много?!       — Тут и ваши есть, я договорился, так что заберёшь, Минхёк поможет утащить, — горделиво ответил Хенвон. Качанов в тазу оказалось действительно прилично, в этом он постарался. Очень уж Хваны любили кимчи, так что Хенвон всегда впереди всех по части капустных работ. И пусть Хёнджин уже засупружничал и жил отдельно, никто ведь не запрещал делиться с ними — по-семейному.       Без долгих отлагательств они засели тщательно промывать вилки от проворно прячущихся внутри листочков жуков и грязи. Минхёк только и успевал таскать ведра сначала с чистой водой, затем с грязной, чтобы оросить грядочки и клумбы с цветущим символом гармонии и мира в семье Хван, ставшими также отдельной гордостью их двора на радость самим хозяевам и их соседям. После промывки они тщательно просолили капусту и оставили под прессом в задней части дома для маринада. Несмотря на то, что они и не общались плотно до прошлого месяца, точек пересечения оказалось немало и даже не особо болтливый Сынмин охотно поддерживал разговор то о том, то о сём и время пролетело незаметно. Сынмин снова подивился, что к моменту, как они управились, наступил только обед. Вроде бы и встал не на много раньше, а такая разница. Но недосып подкрался к нему как раз после трапезы. Их вкусно и сытно накормил Минхёк и оба омеги, довольные и пузатые, развалились на подпирающей заднюю стенку дома лавке, блаженно прикрыв глаза.       — Прошел слух, что Донгу хотят изгнать, — сообщил старший, спустя недолгое молчание и сон Сынмина, в котором он лежал головой на чёрном волчьем брюхе возле прудика с кувшинкам, как рукой сняло, — Но не знаю, так ли, просто омеги на грядках трепались, там правды с ушко у иголки, — он недовольно цокнул, качая головой.       Изгоняли из стаи у них, наверное, даже реже, чем выбирали замужних омег. Сынмин такого не помнил вообще, проступок должен быть серьёзным и волк совсем не раскаявшимся. И хотя они жили общиной с коллективным хозяйством, да и за долгую историю каждый уже кому-то в каком-то колене родственник, конфликты в стае были и будут: то соседи делили межу, то альфы собачились из-за омеги, то омеги — из-за альфы; что ни день, то по поводу и без судачили, сплетничали, скалились друг на друга, они ж всё-таки люди, хоть и на половину. Но для выгона требовался повод покрепче драки, поэтому Сынмину в это тоже не особо и верилось.       Однако чем бы он ни занимался, эта мысль то и дело крутилась навязчивой мухой, ужасно раздражая, хотя вообще-то должна была радовать.       Ближе к вечеру Сынмин пришёл в гости к Ёнбоку. Тот, видимо, пчёлкой крутился весь день: стол плотно заставлен разными вкусностями и угощениями. Тут и печёная рыбка, и мясо в горшочках с картошкой и зеленушкой сверху, и редька, и свежая буханка, запах которой до сих пор ярче всех стоял в доме (хотя это спорно, ведь за столом уже расположился Нини, который именно свежим хлебом и пах), и разносолы, и компоты.       — Ты что, позвал всю стаю? — спросил Сынмин, изумлённо оглядывая ломящийся от блюд стол.       — Нет, только вас троих.       Третий — это, конечно, лёгкий на помине Минхо, который вошёл спустя мгновение и застыл рядом с Сынмином, присвистывая в удивлении — хотели ведь просто чай с пирогами попить.       — Это тебе, — он, отмерев, протянул Ёнбоку маленькую склянку, — Пей за утренней едой по три капли и всё пройдёт.       — А что это? — полюбопытствовал Чонин, проследив взглядом за интересной вещицей.       — А тебе рано знать. Вот будешь носить ляльку, и тебе принесу, — на это младший омега обидчиво показал ему язык и отвернулся, а Минхо лишь рассмеялся, уже зная, что следующий подарок точно его задобрит: — А это вам всем, — он поставил на стол мешочек, полный плотненьких гороховых стручков. Это у них редкость! Горох, хоть и неприхотлив, но водился далеко не у каждого. Большинство жителей в основном питались только тем, что выращивалось на общих полях (а выбор там весьма скуден) и далеко не у всех росло что-то другое на собственных огородиках, кроме дополнительных рядков картошки и репы. А горох вот пустить можно в разное, если конечно, доживёт: очень уж любили волчата-саранчата истреблять стручки ещё до того, как те полностью поспеют.       Зато раньше тот рос чуть ли не сорняком, оплетая заборы, и было гороха гораздо-гораздо больше. К тому же он тоже участвовал в свадебном ритуале. Даже во времена первого супружества Сынмина родители альфы осыпали его жменей горошин после трёх поклонов. Считалось, что сколько омега поймает, столько и детишек в дом принесёт. А Сынмин ухватил лишь одну да и ту раздавил. Тогда ему казалось, что они не придали этому сильного значения, но годами позже бездетный Сынмин убедился, что та дурная примета стала одной из причин, почему его сразу же невзлюбили. Молодёжь наверняка уже и не в курсе об этом утраченном обряде, но Сынмин, глядя на мешочек, с сожалением поджал губы.       Когда они наконец расселись за стол, Минхо потрепал мигом разделившего подарок и больше не дующегося Чонина по пышной копне волос, а не унимающийся Ёнбок, хлопнув по коленям, подорвался снова, чтобы вытянуть из погреба ещё баночку малосольных огурчиков (тоже большая редкость), так что Сынмину едва не силой пришлось усаживать радушного хозяина, убеждая, что еды у них хватит до завтрашнего обеда и наверняка останется.       Идея совместного мальчишника родилась спонтанно и ещё до праздника. Это Ёнбок предложил собраться всем, раз уж они останутся одни. Когда ещё им представится такая возможность побыть целую ночь в кругу омег и разнообразить от быта свой досуг. Из-за подлости Донгу сошлись на мысли, что Сынмин в отсутствии супруга поосторожничает выходить за калитку. Тогда они сами бы гурьбой завалились в дом Хванов и заедали бы печаль сладкой выпечкой, чтобы не оставлять старшего одного. Но вот полный омежий состав всё-таки собрался здесь, в доме семьи Со. Изначально предполагалось, что каждый принесёт по блюду, но потом Ёнбок заартачился, сказал, что хочет угостить и наказал приходить голодными и с пустыми руками.       Соглашаясь, Сынмин думал, что только он никогда на подобных ночёвках не бывал, но оказалось, что и у остальных омег подобное впервые. Папа Чонина довольно строгий и никогда не отпускал его в гости с ночевой к Ёнбоку. И самого Ёнбока звать к ним не разрешал, мол, и так в доме яблоку негде было упасть. Да и не нравился он ему почему-то. К альфам бы они точно не пошли — не принято так, а с другими омегами настолько близко не дружили. У Минхо почти то же самое. Он как-то с детства прибился к Чану и Чанбину и новыми знакомствами обзаводиться совсем не стремился. И раз для каждого чисто омежьи сборища в новинку, вечер обещал быть необычным и интересным.       Прежде всего они конечно же плотно и вкусно благодаря стараниям хозяина дома поели. Затем как-то вышли на тему родственников и Ёнбок с Минхо, будучи друг другу седьмой водой на киселе в разросшемся семейном древе Ли, пытались определить, кем конкретно приходятся, а Чонина сморило в сон уже после предположения о четвероюродном внучатом племяннике. Ни к чему не пришли и для вовлеченности всех неожиданно решили гадать, а Минхо даже в шутку предложил на суженного. Ёнбок возмутился, что идея дурацкая, но первым же согласился и побежал собирать реквизит.       Сначала гадали на обручальном кольце и, как выяснилось, такие были только у Ёнбока и Минхо. Вообще, это не обязательно для супружеских ритуалов и кто-то когда-то просто приволок это из людских деревень. Основательно в традициях обмен колечками так и не закрепился, но у многих омег на безымянных пальцах со свадьбой или даже после сговора появлялись такие украшения как символ занятости, которым мог любоваться как сам носитель, так и окружающие. У Сынмина хранилось кольцо его папы, но он никогда не надевал его и держал в шкатулке как память, а вот Чонин оказался немного уязвлённым из-за отсутствия у себя подобного украшения, это даже его задело и он неловко спрятал руки под стол, когда старшие поставили на него стакан.       Немного погодя в ход пошли свечки, к ним добавились зеркала и в конце решили перед самым сном гадать на гребешках. Наблюдать за ними Сынмину было весело: Ёнбок очень ответственно подошёл к делу и внимательно вглядывался, пытаясь усмотреть Чанбина, хмурился и закусывал губу, буравил взглядом так неистово и немигающе, будто вся эта суеверная суета взаправду решит его судьбу, и, судя по всему, переживал из-за того, что ничего в действительности не видел. Зато Минхо каждый раз с довольной ухмылкой называл Хана, едва лишь бросив взгляд, и Сынмин уверен, что он просто настолько вцепился в своего мужа и сердцем, и душой, что его образ у него перед глазами и без всяких гаданий.       А вот Чонин ничего не видел, но из-за остальных всерьёз распереживался, что с ним что-то не так, и никак не мог понять, шутят ли старшие или нет. Позже он и вовсе шепнул Сынмину на ухо, что ему стыдно будет взглянуть в глаза Чану, ведь он не увидел его лица ни на дне стакана, ни в зеркале. Лисёнок был действительно ещё мал и наивен, и Сынмину пришлось заверить его, что всё в порядке: можно не увидеть суженого, если уже встретил его и тем более выбрал, чем действительно успокоил Чонина.       Сам Сынмин в подобные бредни, конечно же, не верил, но ради развлечения согласился поучаствовать. Естественно ему ничего не виделось и не чудилось, но в разговорах о суженном образ Хёнджина сам по себе возникал в голове, отчего губы трогала лёгкая улыбка. И наутро, доставая гребешок из-под подушки, Сынмин с радостью осознал, что снилось ему действительно улыбчивое лицо супруга, его искрящиеся глаза, превращающиеся в маленькие щёлочки, и звонкий смех, от которого и самому хотелось смеяться.

***

      В деревне пахло костром, а во дворе молодой семьи Хван — пирогами с капустой. Накануне Минхёк помог Сынмину перетаскать их долю вилков перед посиделками у Ёнбока, а уже сегодня после обеда омега настряпал пирогов к возвращению Хёнджина. Теперь же разместившись на крыльце, он принялся стругать рябиновую щепу для копчения. Многие уже запалили огни, причём не столько для коптилен, сколько для вечерней гулянки-пирушки, но Сынмин никуда не спешил. Он так увлёкся монотонной работой, что-то тихо напевая себе под нос, что даже не заметил, как огромный чёрный волчара, видать перемахнувший через забор позади дома, оказался рядом с ним и нырнул под руку.       — И чего не обращаешься? — попытался его журить омега после тычка мокрым носом, но не сдержал улыбку и строгий его образ тут же рассыпался.       Волк поджал уши, возражая, уркнул что-то и положил огромную голову на колени Сынмина, сам же умостился рядом на последней ступеньке и случайно раскидал сложенные веточки. Сынмин лишь тяжело вздохнул, отложил топорик от греха и принялся чесать того между ушей. От подобной ласки Хёнджин сразу же прибалдел и, довольно прикрыв глаза, тихо поскуливал, а его ходуном ходящий хвост смёл пылинки и остатки веточек с крылечка. Это в первый раз, когда Сынмин его гладил, к тому же они целых два дня не виделись, поэтому весь мир подождёт, но Хёнджин насладится этим моментом сполна.       — Мне тебя рябиной накормить? Ну-ка обращайся! — Сынмин расхохотался от своей же шутки и уложил на нос волку «смертельную» щепочку, что выглядело на огромном звере забавно. Тот фыркнул и тут же дважды подряд чихнул, сбрасывая её. Это показалось ему безумно забавным и Сынмин продолжил веселиться, чего никогда бы не смог себе позволить в прошлом супружестве, но даже и от нынешнего мужа получил несильный укус в коленку, после чего Хёнджин всё-таки убежал за дом. Там на лавке у стены напротив купальни заботливо ждали заранее заготовленные штаны да рубаха. Хёнджин обратился и обдал себя водой из бочки с дождевой водой для полива огорода. Вода тёплая, нагретая летним солнцем, так что смыв с себя пыль и зачесав волосы назад, умытый и одетый альфа вернулся к супругу. Тот уже достругал оставшиеся веточки и уложил в небольшой ящичек, поэтому теперь точно ничего не должно мешать ему обниматься, чем Хёнджин и воспользовался.       — Нам нужно сходить за мясом, ты же не хочешь в потёмках его разделывать, — буркнул Сынмин, но сам не спешил отстраняться, наоборот. Он соскучился и объятия ему очень нужны. Течка должна вот-вот начаться, поэтому здравый смысл, пока голова Сынмина не в тумане желания, и ворочал его языком, заставляя поторопиться и разобраться с важными делами как можно быстрее. И в то же время, разве просто обниматься после разлуки с законным мужем на крыльце их ладного домика — не самое важное дело, которое только может быть?       С мясом всё-таки разделаться успели. Хёнджин, хвастливо вскинув подбородок, подвёл супруга к своей добыче и показал рогатого самца-оленя, некрупного молодого кабанчика (только его нужно будет разделить с Ханом, с которым они его и загнали), двух жирных куропаточек и пол дюжины зайцев. У Сынмина от столького добра глаза на лоб полезли, это ж не охота на зимовку, куда им! И зайцев-то, зайцев полный погреб и так! Ужаснувшись тому, как много им предстоит переделать и провозиться с мясом, он ещё и страшно обрадовался. Хёнджин, конечно, и раньше таскал всякого вдоволь, так что даже за короткий срок их кладовочка да подвал уже хорошо пополнились (не только мясом, впрочем), Сынмин и не сомневался в нём, как в охотнике и добытчике, но сейчас, все обострённые инстинкты омеги визжали о том, что достойнее альфы быть не может.       Оттащив всё к дому, они сразу принялись за работу. Предстояло освежевать тушки, замочить шкурки и разделаться с мясом. Что-то закоптят, что-то засолят, часть свежего мяса отправится в ледник подвала, а ещё часть Хёнджин отволок родителям и Сынмин был ему за это очень благодарен. Провозились они до самой ночи. Уходящая Луна намекала на то, что пора уже спать, и пряталась за тучками, поэтому приходилось палить свечные лампы.       — Пойдём вместе? — Хёнджин поймал Сынмина за руку, когда тот незаметно скользнул в дом, мягко обвёл его ладошку большим пальцем и вопрошающе заглянул в глаза. Они заранее затопили купальню и та уже манила их горячей водой с парком и кусочком душистого мыла с травами, которое альфа специально достал из припасов вместо обычного.       Конечно же, он чувствовал, что запах вина из одуванчиков насыщался и крепчал, и уже сейчас, ещё до начала течки супруга, альфа порядком опьянел. Ему не хотелось напирать, хоть Сынмин его и не отталкивал, но они это не обсуждали и не договаривались, и уж точно он не собирался уподобляться ведомому инстинктами зверю. Безопасность и комфорт супруга стали для него главным приоритетом и до этого момента он строго соблюдал границы, лишь со стороны наблюдая, как постепенно затягивались душевные раны и расслаблялись напряжённые плечи. И всё-таки, прекрасно осознавая то, что Сынмин от прежнего своего альфы настрадался, что Хёнджин и сам против воли взял его в супруги, что он даже половины страхов и опасений мужа не ведает, а Ёнбок к тому же очень жирно так намекнул, что без разрешающей команды штаны свои ему стоит подвязывать покрепче, не смотря на всё это, у Хёнджина тоже были свои желания, не мог он оставаться камнем рядом с Сынмином, а уж в такой период — и подавно. Если Сынмин его погонит, он убежит в лес и будет жаловаться Луне всю ночь напролет, но попытаться — обязательно попытается.       Сынмин все ещё не знал, чего ждать от альфы и это его пугало, но лишь малость. Их супружеству с Хёнджином чуть больше тридцати лун и за это время альфа ни разу не дал повода его остерегаться, и в последнее время, наоборот, внимательность и забота со стороны мужа не просто усыпили всю прежнюю сынминову бдительность и чрезмерную осторожность, которую он проявлял в первые дни, но ещё и притягивали его к альфе с неведомой силой, которой он не мог да и не хотел сопротивляться. Поэтому Сынмин пошёл с ним по собственной воле.       И как же сильно ему, сбросившему одежды, сделалось неловко — не от своей наготы, а от изъянов несовершенного и уже не юного тела. Поймав на себе мужний взор, ему захотелось прикрыться или хотя бы оказаться в темноте, однако Хёнджин, напротив, не просто не отводил взгляда, прожигал им насквозь. Красивый! Какой же его супруг красивый и невероятный, Луна в свидетелях — Хёнджин им зачарован и держался из последних сил, облюбовывая одними только глазами каждый дюйм желанного тела. Они аккуратно забрались в полную купель, и вода от двух человек едва на перелилась за борта. Вопреки очевидному желанию Хёнджин и сейчас к нему не приставал и не принуждал, а лишь едва коснулся сначала напряженных плеч, затем спины, чтобы потереть лыковым мочалом с причудливым плетением.       — Не проси меня уйти сегодня, — попросил он, едва размыкая губы. Разморённый Сынмин бы и вовсе пропустил просьбу мимо ушей, так погрузился в себя, но голос прозвучал в его голове настолько отчётливо и правильно, словно это его собственная мысль.       — Не буду, — и он привстал на носочки, разрушая некогда необходимую, но боле не имеющую смысла стену. Губы у Хёнджина мягкие и горячие. На талии тут же оказались широкие ладони альфы, они чуть сжали её, отчего Сынмин весь покрылся мурашками и доверчиво приоткрыл рот. Ему определенно нравилось то, что происходило, и совершенно не хотелось останавливаться, а Хёнджин полностью разделял это чувство.       Они целовались до тех пор, пока у Сынмина не закружилась голова. Он прильнул лбом к плечу и схватился руками за них же, чтобы не завалиться полностью. А потом они поцеловались снова, и снова и ещё раз, из-за чего Сынмин едва не потерял сознание. Время будто бы остановилось, и только ставшая едва тёплой вода вынудила их прерваться и закругляться с помывкой, перетёкшей совсем в другое русло. Хёнджин помог разнеженному мужу вылезти и аккуратно обтёр его полотенцем.       Несмотря на тёплое лето, оказавшись в спальне, они оба укутались в тонкое одеяльце, натянув его до подбородков, и разглядывали друг друга, будто впервые, в свете любопытно выглянувшей из-за облаков Луны.       — Я должен был поговорить с тобой об этом раньше, — Сынмин виновато прикусил губу, но взгляда не отвел.       — Я пугаю тебя?       — Нет... нет, конечно, нет, я просто... не знаю, как объяснить это.       — Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь, хён, — заверил альфа и мягко приобнял его за талию, едва поглаживая кожу большим пальцем, — Я просто хочу быть рядом с тобой и помочь.       — Ты уже помогаешь, — заверил его улыбнувшийся Сынмин и, придвинувшись ближе, доверчиво прижался оголённым телом. Течка пока не наступила в полной мере, но все чувства уже обострены и потребности те же. Ему жизненно необходимы объятия и поцелуи, а Хёнджин с радостью давал и то, и другое, пока их не сморило окончательно.       Сынмин проснулся ночью от тянущей боли в животе и сразу стало очевидно, что больше ему не поспать. Ягодицы влажные от смазки и за многие годы он так и не смог привыкнуть к этому мерзкому неприятному чувству. Хотелось поскорее насухо вытереться, но это бесполезно, поэтому пока что Сынмин просто старался лишний раз не шевелиться. Альфа спал практически впритык к нему, будить его не хотелось да и не было пока острой необходимости. Сынмин лишь переложил горячую руку мужа на своё бедро, а тот инстинктивно слегка сжал пальцы, и омега внутренне затрепетал от этого жеста. Ему до зуда хотелось, чтобы Хёнджин больше его трогал, гладил, целовал и Сынмин даже поймал себя на мысли, которой никогда не было в его голове раньше, что с удовольствием бы улёгся сверху на альфу и... Это немного смущало его, пришлось рвано выдохнуть и всё, что он себе позволил, придвинуться ещё чуть-чуть ближе и вдохнуть поглубже дарящий спокойствие ореховый запах. Он не станет будить Хёнджина посреди ночи и продолжит тихо наслаждаться тем потрясающим моментом, в котором находился именно сейчас.       Однако этого не хватило надолго и уже вскоре Сынмину стало катастрофически мало одной лишь руки на своём бедре. Он несмело повёл ступней по ноге Хёнджина едва касаясь, ведь все ещё боялся его разбудить. Словно воришка, он крал касания к плечам, мерно вздымающейся груди или вьющимся на концах волосам и содрогался мурашками, если пальцы альфы хоть на чуток сильнее сжимались на его бедре. Но ближе к рассвету все манипуляции Сынмина стали совершенно бесполезными и больше не доставляли той простой радости, что и в первые часы. Он так старался довольствоваться малым и не разбудить Хёнджина, но проснулся альфа именно из-за глухого беспомощного скулежа уткнувшегося в подушку омеги.       — Сынмин? — Хёнджин стряхнул остатки сна и беспокойно его оглядел, а нос тут же забил одуванчиковый пух. Не буквально, конечно, но запах за ночь так настоялся, что, казалось, теперь его можно потрогать. — Минни, эй, ты почему меня не разбудил? — он притянул омегу ближе к себе и стал гладить по покрывшимся испариной спине и бёдрам. Получив новую долю прикосновений, Сынмин захныкал то ли от боли, то ли от радости и ткнулся лицом уже не в подушку, а в шею альфы, неожиданно сам прижался так, будто желал срастись с ним в единое целое. И эти его открытость и доступность одновременно так маняще приятны и так на него непохожи, что ошеломлённый Хёнджин чудом смог не потерять рассудок вот так сразу.       Раньше Хёнджин никогда не проводил течку с омегой, но и для Сынмина его нынешнее состояние — ново. Смутно похожие чувства он испытывал в первые разы, но сейчас всё ярче, сильнее и нестерпимее. Видимо простых объятий и поцелуев будет уже недостаточно. Когда Хёнджин немного сдвинул его, обнимая, он ощутил, что простыня под ним и ноги мокрые, и неожиданно даже в таком состоянии почувствовал невероятный стыд.       — Джини, — едва слышно хныкнул он из-за высохших губ, цепляясь пальцами за плечи мужа в попытке остановить то ли его, то ли себя, — Я грязный, мне нужно... нужно в купальню, а потом... — тут Хёнджин и впрямь несильно отстранил его ради возможности заглянуть в глаза омеги, который молол редкостную чушь, — Потом сделай это.       Что за «это» они, конечно, понимали оба, но Хёнджину мысли супруга совершенно не понравились. Течка — это естественно и нормально, он перед самым близким ему человеком и бояться чего-то, и тем более стыдиться, ему не стоило. Вопреки просьбе он захотел сделать немного по-другому и уверен, что Сынмину причина отсрочки купальни тоже понравится. Да и как он мог его отпустить!       Для Сынмина любая близость с альфой становилась пыткой. В течку он не получал того, что нужно, в гон Донгу проявлял чрезмерную агрессию и заботами о состоянии супруга не утруждался, а в обычные дни — это просто была неприятная рутина. Возня, от которой ни капельки не приятно и часто больно, но Сынмин терпел ради желания завести ребёнка — поначалу, а потом — из-за страха быть избитым. Да и это вроде как его супружеский долг, обязанность, наравне с готовкой и содержанием дома. А потом он остервенело скрёб себя мочалом до красных пятен, лечился и радовался тому, что быстро и хотя бы не каждый день. И он искренне не понимал, когда кто-то упоминал соитие в положительном ключе и даже заикался о мнимом удовольствии. Но когда об этом зашла речь на их недавнем мальчишнике и Сынмин впервые открыто высказался неприязненно, упомянув отсутствие хоть чего-то упоённого и сопутствующие страдания, юные друзья посмотрели на него с ужасом. Папа предупреждал его, конечно, что в первый раз будет больно, а что мучаться придётся и потом — Сынмин понял на собственном опыте и оттого уверился, что так оно быть и должно. У него не завелось настолько близких друзей, кто мог бы развеять это заблуждение, папа оставил его рано, а те малые разговоры, что он порой улавливал, казались выдумкой и бредом. Им просто повезло, но оказалось не повезло как раз Сынмину.       Омега получал не меньше удовольствия, чем альфа. А если альфа постарается, то и больше.       Когда Минхо начал выдавать подробности, у Сынмина горели уши. Вот же до чего дошло, юные щенки (а не наоборот) рассказывали ему, как правильно делить ложе с альфой. Позорище.       «Если будет хоть немного больно, сразу скажи ему», — этот наказ Минхо не давал ему покоя. Когда он говорил подобное Донгу, то слышал сердитое «Тихо» и «Заткнись». Потом ему и вовсе могло прилететь по голове, рука у Донгу была тяжёлая и Сынмин порой даже отключался на несколько секунд, поэтому перестал пытаться остановить или перечить. Со временем смог понять, как будет проще, научился расслабляться хоть и через силу, узнал рецепт заживляющей мази и готовил её себе сам. На всякий случай он сделал побольше пару дней назад и спрятал в верхнем ящичке шкафа. И теперь как он должен сказать что-то вопреки, если всю жизнь его буквально насиловали и заставили поверить, что так быть и должно.       Но беспокойство, которое звенело лёгким колокольчиком поначалу, всё быстрее затихало от той нежности, с которой за ласки принялся Хёнджин. Ласки! Да Сынмин и знать не знал раньше, что может быть что-то иное, кроме грубых щипков и сжатий до синяков. Губы альфы порхали по его телу как бабочки нежно и приятно, иногда даже щекотно, и Сынмин лишь хватал воздух от переизбытка новых чувств. И когда Хёнджин оказался в нём, больно действительно не было, лишь слегка неприятно, отчего он сильнее зажмурился и тем заставил альфу заволноваться.       — Больно? Минни? Остановиться? — мог ли Сынмин даже в смелых фантазиях представить, что альфа спросит у него такое? И раньше бы он непременно согласился, однако сейчас — пусть только попробует.

***

      Второй раз Сынмин проснулся, когда день, судя по всему, уже был в полном разгаре. Он никогда не вставал позднее рассвета, но они так устали, что вырубились и крепко проспали ещё несколько часов. Близился полдень. Или уже наступил. Сынмин мог бы покорить себя за леность и потерянный день, но впервые не стал.       Он поёрзал в постели, чувствуя, как кожа неприятно липла в некоторых местах. Хотя перед тем, как уснуть, Хёнджин обтёр его и стащил простыню, наскоро застелив чистую, всё же в реалиях течки свежее бельё может быть только в сундуке. Сынмин прислушался к своим ощущениям и с удивлением понял, что та тяжесть и боль, что скрутили низ его живота ночью, притупились. Да и в целом он чувствовал себя гораздо-гораздо лучше, чем обычно это бывало. Растрёпанный и всё равно чарующе красивый Хёнджин, лежал рядом, рука его — по-хозяйски на омежьем бедре. Казалось, теперь ей там самое место. Момент воистину волшебный, но Сынмин ужасно хотел пить и даже есть, он терпел до последнего, и всё же аккуратно убрал руку, чмокнул альфу в щёку и мышкой спустился вниз, надев только рубаху.       Ещё до начала течки он помог себе небольшими заготовками, чтобы можно было шустренько сообразить на стол. Для Донгу плохое самочувствие мужа не являлось оправданием отсутствия обеда. Наверное, даже если бы Сынмин неожиданно умер, он прежде обязан был наготовить на два дня вперед и подыскать себе замену. Хёнджин же, наоборот, мог и сам приготовить полноценный обед и довольно часто рвался это сделать. Но и Сынмину для него готовить в самом деле было приятно, хотелось делать разное и пробовать новое (он даже целенаправленно ходил к Хенвону, чтобы за раз выведать всё любимое и нелюбимое Хёнджином в еде), поэтому даже несколько часов на готовку перестали так его тяготить, как раньше.       На кухне он развёл огонь и принялся за завтрак на скорую руку. Конечно, оставались ещё пироги и очень много мяса, но хотелось чего-то свежего и горячего. Кроме того, нужно сбегать натопить купальню, ведь вода в уличной бочке вряд ли прогрелась, и к тому же надо хорошенько отмыться. Но не успел Сынмин и начать толком, как его талию неожиданно окольцевали.       — Что это ты удумал, а? — низким голосом упрекнул его супруг в самое ухо. И как только он не услышал шагов. Хёнджин перехватил его руки, упрямо высвободив из них палочки и миску. — Разве ты не должен лежать в постели и отдыхать?       — Я же не болен, — Сынмин невольно подался назад, падая на грудь мужа. Утром его посетила мысль, что возможно, ему будет неловко при свете дня, но ничего подобного он не испытывал, только учащенное сердцебиение и необъятную радость.       Хёнджин отвел его от стола, обнимая и слегка целуя в основание шеи, отчего мурашки разбежались вниз по позвонку и далее по всему телу. Это приятно. И поцелуи, и просто стоять вот так, и те слова, что сказал Хёнджин через мгновение:       — Я сам всё сделаю. Сейчас нагрею воды и приготовлю завтрак, а ты отдыхай.       И он действительно отнёс омегу обратно в спальню, не желая даже слушать возражения. Сынмину оставалось только закутаться в одеяло и смотреть в окошко, ставни которого Хёнджин любезно отворил перед уходом. Когда в последний раз Сынмин вообще вот так позволял себе валяться в кровати посреди дня? Не считая, конечно, того дня накануне охоты. И то, это не Сынмин себе позволил, а Хёнджин ему. Как и сейчас, впрочем.       Нагрев воды, альфа вернулся и также на руках отнёс его в купальню, хотя Сынмин мог и сам дойти. Он всё ещё чувствовал себя хорошо, что было даже немного странно, но точно не надолго, и Сынмин прекрасно это осознавал. Пока он откисал в горячей воде, куда альфа добавил что-то пахучее, тот сходил за вещами и положил их на лавку. Нужно признать, Хёнджин стойко перенёс соблазн присоединиться, и, краснея ушами, понёсся дальше готовить завтрак.       А Сынмин не мог перестать вспоминать ранее утро, которое оказалось без сомнения самым лучшим в его жизни. Глупо хихикая, он мягко водил мылом по коже, но даже те парочку следов, что синевой остались на бёдрах, не вызвали у него ни толики отрицательных чувств. Наоборот, если бы он знал, что так будет, то давно бы позволил. И как только Хёнджин сдерживался столько времени? Сынмин искренне восхитился его выдержке и подивился своей глупости. Но разве мог он знать наверняка, что бывает по-другому? Догадывался — возможно. Наверное, просто не хотел признавать окончательно, что ему настолько не повезло в жизни. Чем он так разгневал Луну, что она на него обозлилась? И чем порадовал, раз теперь его муж Хван Хёнджин?       Вернувшись в дом, Сынмин сразу учуял запах блинчиков и живот его, предвкушая, заурчал.       — Как себя чувствуешь? — спросил Хёнджин, слегка повернувшись к столу. — Ничего не болит?       — Нет, всё в порядке, но я умираю с голода.       — Этого ещё не хватало, — альфа поставил на стол блюдо с уже готовой стопкой. Тарелки и приборы для них двоих, баночка жидкого мёда, которого у них теперь всегда с запасом, и земляничное варенье, которое с другими закрутками «на первое время» им выделил Хенвон, уже были расставлены. Сынмину ничего и делать не пришлось, даже блинчики на тарелку ему заботливо свернули и ложку с вареньем в руку вложили, будто он дитя малое. И это оказалось так приятно, что он только фыркнул и скромно улыбнулся заботливо вертящемуся вокруг него Хёнджину.

***

      Следующие несколько дней Сынмин жил будто бы не свою жизнь. У него и раньше возникало это чувство, когда Хёнджин только забрал его в мужья, но теперь виток их отношений привёл обоих к чему-то совершенно новому, и Сынмин плакал. От счастья. Хёнджин помог ему испытать такие чувства, о существовании которых Сынмин и не подозревал. И хотя начали они нежно и размеренно, в дальнейшем чем больше омега позволял, тем больше альфа брал и отдавал. Хёнджин оказался довольно жадным, а Сынмину, оказалось, это очень нравится. На теле омеги не осталось места, куда бы не дотянулся хёнджинов язык, и если поначалу это дико смущало, он довольно резво отпирался и вырывался, то потом Сынмин настолько терялся и забывался в своих ощущениях, что был согласен на всё. Хотя Хёнджин не особо и спрашивал, искусно доводил его до края сознания, быстро сворачивая возможные протесты. И как-то даже Сынмина ревнивой стрелой пронзила мысль о том, что с кем-то его супруг такого опыта набрался, но омега быстро отмахнулся от подобных заскоков: сам-то он, увы, уже порченный, но Хёнджину это не важно, поэтому не важно и Сынмину.       Нет, он, конечно, и в прошлом супружестве своими силами доходил до пика в течку, случалось за столько лет и такое, но чтобы вот так, сильно, долго и сладко, чтобы пальцы сжимались до хруста, — никогда. Хотелось кричать громко и истошно, да и Хёнджину это уж больно сильно нравилось, так что в какой-то момент занеженный до измождения Сынмин отпустил себя и поддался дарованному наслаждению без ужимок и былого стеснения. И плевать даже, что ставни их спаленки порой не были закрыты: пусть, пусть соседи узнают, какой молодой и умелый волк тут живёт и как сильно он своего омегу любит. Теперь пускай Сынмину завидуют!       В перерывах альфа непременно справлялся о самочувствии, заботливо относил его мыться, менял постель и кормил практически с ложки, хотя Сынмин не был таким уж обессиленным. Наверняка в свой гон Хёнджин задушит его заботой, но обласканный омега уже заранее на всё согласен. Как-то краем глаза по дороге в купальню он зацепил корыто с замоченными в нем простынями, а на следующий день те уже растянутыми сохли под палящим солнцем. Откуда-то у них появлялись горшочки с супом, овощами и мясом и за время течки Сынмин ни разу ничего не сготовил, а о том, где лежат тряпки да скребки и думать забыл.       А ещё они много говорили. Лёжа ли липкими в обнимку на кровати, за столом ли, в купальне ли, где частенько нежились вдвоём.       — Можно спрошу кое-что? — Сынмин долго на это не решался, а болтали они о всяком разном: детстве, родителях, любимых занятиях и мелочах, но не о чувствах. Такие разговоры стопорились тревогой и страхом с обеих сторон. Сынмин боялся, что рано или поздно Хёнджин останется разочарован. Куда ему до других, он ведь слишком взрослый и скучный для такого живого юного Хёнджина. А альфу всё больше тяготило опасение, что между ними только зов инстинктов, что Сынмин отдалится после течки, хоть и, переступив эту черту, останется более открытым хорошим другом и супругом. Конечно, сейчас Сынмин в периоде, когда им движет желание, будь то жгучая страсть или щемящая нежность, но взросла ли между ними та самая настоящая любовь? Хёнджин не спрашивал, у него самого она давно укоренилась и лишь крепчала, он буквально излучал её и надеялся, что омега всё воспримет верно. Была у них легенда в стае, что волк влюблялся единожды и на всю жизнь. Не все в это верили, но Хёнджин — очень. Его любовь на всю жизнь — это безусловно Сынмин, но чувствовал ли хотя бы нечто подобное омега, — самый желанный и одновременно пугающий вопрос. Однако именно Сынмин начал волнительный разговор, и Хенджин был готов без утайки ответить на что угодно.       — Почему ты выбрал меня? — Сынмин не смотрел ему в глаза, побоялся увидеть то самое разочарование, но он не мог не спросить. Эта загадка продолжала с нарастающим звоном кружить вокруг него. Он не слепой, видел должное хорошему супругу уважение и почитание Хёнджина к нему, чувствовал, но это ведь потому, что они ныне в паре?.. А вот ночь наречения — что стояло за тем решением? Сынмин пытался найти ответ самостоятельно, но чем смелее выходили предположения, тем дальше в неверии он отшугивался от них. «Да нет же, это невозможно...» Чем всё-таки был обусловлен выбор прямо противоположного ему незнакомца? Никак не понималось Сынмину, ради чего сильный юный альфа, гордость семьи и стаи, мечта большинства омежек променял счастливое супружество с равным ему на невзрачного пользованного Сынмина. И никак не верилось, что его «такого» могли искренне и ни за что любить. Тем более, что мог любить такой Хёнджин. А ведь всё, абсолютно всё — его взгляды, улыбки, действия, поступки, его страсть и забота — сводилось к ней, к той самой невозможной, но этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. И посему сводило с ума от противоречий и недосказанности.       Хёнджин досадливо поджал губы и лишь крепче сжал Сынмина в своих руках. Не очень приятно такое слышать, он ведь всё сделал, чтобы доказать омеге, что он не глупый мальчишка, который совершил необдуманный выбор.       — Я думал, что это очевидно, — нотки упрёка он даже не попытался скрыть. Да и орех горчил, но, невзирая на это, Хёнджин нежно коснулся губами сынминовой макушки: — Я люблю тебя. Правда, очень люблю, — вслух он произнес это впервые. Полагал, что правильнее доказать поступками, но раз Сынмину нужно именно услышать, чтобы окончательно в этом удостовериться и не спутать с обыкновенным почтением, то он будет начинать и заканчивать день признанием и повторит ещё тысячу тысяч раз между ними.       Вот так просто. Сынмин бежал изо всех сил от этой мысли, но от правды не убежать. И сколько бы он на себя не наговаривал, Хёнджин выбрал именно его, вот такого незаурядного и неказистого, такого глупого, позволившего себе сомневаться до последнего. Пристыженный Сынмин ближе прижался к альфе и наконец поднял взгляд. Не пытался уличить во лжи, а хотел навсегда отпечатать в памяти выражение лица, с которым признаются в столь глубоких чувствах, и пораженно выдохнул: Хёнджин всегда смотрел на него именно так. Уму не постижимо, но Хёнджин взаправду любил его — Сынмина!       — Мы ведь не были знакомы до праздника, — уже не столь уверенно проговорил он.       — Не были. Я узнал о тебе в середине весны и ходил к твоему дому каждый день, чтобы увидеть.       Рот омеги удивлённо раскрылся и он захлопал ресницами, пытаясь вспомнить нечто такое, но кроме одного разочка у колодца ничего и не припоминалось. Да и тогда: ну помог ему соседский хорошо воспитанный мальчишка, разве же мог Сынмин даже посметь подумать о нём как-то иначе, нежели о славном потомстве друзей юности. А этот негодник, оказывается, уже тогда положил на него глаз!       — Подглядывал за замужним омегой? Бесстыдник! — Сынмин шутливо толкнул его в плечо и оказался подмятым под гибким телом, утопая в мягкости подушек.       — Не-а, присматривался к своему будущему, — Хёнджин не дал ему продолжить этот глупый разговор и пылко накрыл губы своими. Ему, как оказалось, нужно больше усердствовать с доказательствами своих чувств, и альфа с большой ответственностью и без малейшего промедления займётся этим прямо сейчас. А Сынмин охотно ему поверит.

***