Глава 2
24 сентября 2024 г., 09:18
О, ты всё ещё здесь? Полагаю, ты хочешь узнать больше. Мы остановились в напряжённый момент, впрочем, неудивительно, что Реджина быстро приходит в себя. Лепесток спрятан в ящике стола — яркое оранжевое пятнышко среди разноцветных цветов. Она уже привыкла к этому, хотя крови было немного больше, чем раньше, и Реджина смотрит на это с усталым взглядом, отказываясь снова думать.
Эмма не восстанавливается так быстро.
***
Она не понимает, что на неё нашло в тот момент, когда она схватила Реджину за руки и почти извинилась... а затем отступила назад. Извиниться было бы правильным поступком. Эмма Свон гордится тем, что она порядочный человек, самопровозглашенный хороший человек. – Ты хороший человек, – говорит Мэри Маргарет, подавая ей тарелку с блинами. Специализация Мэри Маргарет — это завтрак, поэтому они часто едят его по несколько раз в день. Специализация Дэвида — пастуший пирог. Только пастуший пирог каждую ночь на ужин, если Эмма не вмешается. Специализация Эммы — макароны с сыром. Они молча договорились, что яйца и бекон вполне подойдут на ужин. – Хороший человек, наверное, унижался бы немного. Или, по крайней мере, признал бы, что саботировал всю эту... вещь с искуплением Реджины. – Почему-то становится гораздо труднее сказать это, когда дело доходит до Реджины, когда кажется, что они на краю пропасти, и слишком сильный напор приведёт к тому, что обе сорвутся с края. – Дэвид, я действительно сказала Генри, что она была проблемой, буквально на следующий день после того, как моя мама убила её маму? – Ты сила, а не ум. – Говорит Дэвид. – Это ты унаследовала от меня. – Он подмигивает Эмме, немного укрепляя их отцовско-дочерние узы через их общую глупость. Эмма садится. Закрывает лицо руками. Напоминает себе, что несколько месяцев назад она вытащила Реджину из горящего здания. И прыгнула перед призраком, который пытался затянуть её в ад, или что-то вроде того. Напоминает себе, что Реджина прокляла весь город и вполне могла бы убить её младенцем, если бы у неё был шанс. Она имеет право быть немного враждебной, и ей не нужно извиняться за это. Реджина ей должна. Правильно. Так что нет никакой причины, по которой, когда Эмма видит её в следующий раз в кафе у Бабули, то чувствует непреодолимое желание подойти к Реджине. Генри даже нет там. Он пошёл в школу пораньше с Мэри Маргарет. Просто Реджина сидит там каждый день, одна — вопреки косым взглядам и враждебным шёпотам — вероятно, только чтобы увидеть Генри, и Эмма решает, что она заслуживает хотя бы одного полудружелюбного лица. – Генри сегодня принёс в школу вулкан. Для урока, я имею в виду, – говорит она, запинаясь на словах. –Мэри Маргарет подвезла его. Не думаю, что эта штука пережила бы поездку на автобусе. – А потом, зная, что Реджина только и ждёт повода считать Эмму недостойным родителем, добавляет: – Я предложила подвезти его, но Мэри Маргарет всё равно направлялась туда, и она настояла на том, что это пустая трата времени. В общем. Она говорит это всё на одном дыхании, когда садится на место напротив Реджины. – Привет, – наконец здоровается она. Реджина смотрит на неё. Моргает. Отвечает: – Сейчас утренний наплыв. Они не подойдут сюда, чтобы принять твой заказ. – О, всё в порядке, – беспечно отвечает Эмма. Что в Реджине заставляет её притворяться, что у неё всё под контролем? – Руби знает мой обычный заказ. Она принесёт его. – Вдох. – Ты думала о том, что я сказала той ночью? О магии? Цвет ещё остаётся на лице Реджины — последствия магии, которую она использовала на Генри, но он уже тусклее, медленно исчезает снова. – Я думала об этом, – говорит Реджина, обхватывая руками свою кружку. – Может быть, я и правда чувствую себя немного менее... энергичной, когда не использую магию. Но Генри не хочет, чтобы я её использовала. – Генри очень умный для своих одиннадцати, но ему всё ещё одиннадцать, – указывает Эмма. – Он пытается понять много сложных вещей о мире и... о людях, которых он любит. Это не так просто, как «о, Реджина, должно быть, наркоманка», просто потому что он может только это осознать. Магия — это часть тебя. И я не собираюсь объяснять своему сыну, что его мама истощилась до полусмерти из-за его произвольных требований. Ему это не нужно на совести. Она игнорирует то, как глаза Реджины вспыхивают на словах «мой сын» и сосредотачивается на том, как Реджина замолкает, сбитая с толку настойчивостью Эммы. Её губы сжимаются. – И как я могу знать, что ты не делаешь это, чтобы отдалить Генри от меня? Эмма чуть не смеется — резко и неуместно, прежде чем берёт себя в руки. – Реджина, ты и сама прекрасно с этим справилась. Я просто пытаюсь поддержать тебя достаточно долго, чтобы ты могла это исправить. – И она действительно хочет, чтобы Реджина осталась жива, чтобы ей удалось выбраться из той ямы, которую она сама для себя выкопала и вернуться к нормальной жизни. Даже если это означает, что Генри однажды устанет от пастушьего пирога и блинов и вернётся к своей другой матери с её ужасно острой едой, даже если Эмма попадёт в ситуацию, когда она сможет видеться с Генри только по выходным, как это часто бывает в случае с детьми разведённых родителей. Это будет хорошо для них. Это то, что нужно Реджине. Возможно, это даже то, что нужно Генри. Это не то, что нужно Эмме, но сейчас у Эммы всё хорошо. Она может быть более взрослой в этой ситуации. Реджина фыркает. По крайней мере, это похоже на фырканье, пока оно не усиливается и не превращается в полноценный удушающий звук. Эмма наполовину поднимается из-за стола, но Реджина поднимает руку, и Эмма застывает, охваченная тревогой. Реджина берет салфетку из диспенсера на столе и начинает кашлять. Сильно. Ещё один кашель с такой силой, что на глаза Реджины наворачиваются слёзы, и она прячет салфетку, несколько раз моргает и холодно улыбается, словно ничего не случилось. Эмма смотрит на неё. Через несколько минут она вспоминает, почему она здесь. – Научи меня, – предлагает она. – У меня тоже есть магия, верно? Так что ты можешь показать мне, как использовать её… ответственно… и Генри не сможет жаловаться, если мы будем заниматься этим вместе. Глаза Реджины слегка вспыхивают — так она обычно смотрит, когда не может поверить, что кто-то может быть к ней добр, этакий сияющий тёплый взгляд, который полностью меняет её лицо. Это как свой собственный источник энергии, кажется, Эмма смогла бы пробежать марафон, если бы видела этот взгляд, направленный на себя, дольше нескольких секунд. К счастью, он никогда не длится дольше, прежде чем снова становится защищённым. – Спасибо, – говорит Реджина, её голос хриплый после приступа кашля. – Но я не могу просить... Мне не нужна твоя милостыня. – Это не милостыня, – быстро отвечает Эмма. Даже мимолётного взгляда хватило, чтобы она нашла уверенность, спокойствие. – Мне действительно нужно обучение. Я ничего не знаю о магии. Наверное, что-то взорву, если не смогу это контролировать. Участок, может быть. Или свою машину. Или лофт. – Трагично, – сухо отвечает Реджина. – Убедись, что твоя мать будет там, когда это произойдет. – Ха-ха. Это была шутка, да? – Эмма бросает осторожный взгляд на Реджину. Реджина смотрит на неё, с поднятыми бровями, без капли юмора в глазах. Эмма кивает головой. – Да. Очень смешно. – Она хлопает руками по столу, растягивая улыбку на лице так, чтобы она не выглядела натянутой. Ага. Просто две женщины шутят в понедельник утром. Никакого убийства на горизонте. – Ты просто комик. Она встаёт, решив уйти, пока ещё впереди, и Реджина отвечает: – В среду после обеда. – Что? – В среду после обеда, – повторяет Реджина. – У меня на заднем дворе. Не приноси ничего… взрывоопасного. – Её губы искривляются. – Если только это не твои родители, полагаю. Эмма дарит ей лучшую улыбку, на которую способна. – С нетерпением жду, – говорит она и тянется, чтобы положить руку на руку Реджины, на мгновение оставляя её там. Сегодня на Реджине тесное платье с короткими рукавами, так что Эмма может почувствовать шелковисто-мягкую кожу её предплечья под пальцами. Какой лосьон для тела использует Реджина, чтобы сделать её кожу такой? Эмма почти ощущает его запах, едва уловимый аромат сандалового дерева. Она резко отдёргивает руку. Когда она выходит из закусочной, забыв заказать кофе или завтрак, ради которых пришла, она замечает, что Реджина снова кашляет.***
Есть люди, которые рождаются учителями. Мэри Маргарет, например. Иногда она сядет и начнет что-то объяснять Эмме — да, конечно, феи приходят, если загадаешь желание, и нужно быть осторожной, чтобы не произносить его вслух — и делает это так терпеливо и понятно, что даже пятилетний ребенок поймет. Эмма иногда думает, что хорошо, что они оказались в Сторибруке и что Мэри Маргарет работает в школе, потому что в ней можно увидеть воительницу-разбойницу, но никак не королеву. А вот Реджина? Реджина может считать себя счастливой, что её никогда не посадили в класс. Она ходит за Эммой, с мрачным выражением на лице, и говорит: – Зажги её. – Ладно. Просто очень сильно сосредоточься, и фитиль зажжётся. Конечно. – Эмма прищуривается, глядя на свечу на столе на террасе перед собой. Пытается представить, как пламя возникает из ниоткуда. Это не так просто, когда Реджина ходит вокруг неё, словно стервятник вокруг особенно аппетитной добычи, но она старается изо всех сил. Свеча остается незажжённой. Реджина раздражённо фыркает. – Бесполезно, – бормочет она. – Я слышу тебя. – Возможно, это была ошибка — устроить этот урок магии. Они были так близки к тому, чтобы найти общий язык, почувствовать первые проблески понимания. А Генри с сомнением посмотрел на Эмму, когда она упомянула о занятии, но только сказал: – Ты будешь осторожна с ней, правда? Эмма до сих пор не уверена, имел ли он в виду «осторожна», чтобы Реджина снова не упилась магией и не прокляла их всех, или же «моя мама хрупкая, и с ней нужно обращаться осторожно». Последнее не совсем неверно. Эмма пришла сюда, имея в виду хрупкость Реджины. Что бы Реджина ни задумала в качестве великого, злого мэра, иногда кажется, что она сделана из стекла и готова разбиться на острые осколки. Так что Эмма планировала быть мягкой и поддерживающей, и это длилось до тех пор, пока Реджина не переключилась в свой ужасный режим учителя. – Я стараюсь, – говорит она, когда Реджина снова недовольно фыркает. – Было бы легче, если бы ты не дышала мне в затылок. – О, и если нападёт враг, то ты попросишь у него минутку на медитацию перед тем, как защищаться? – Язвительно спрашивает Реджина. – Может быть, они включат расслабляющую музыку, позволят тебе прогуляться… Эмма потирает виски. – Послушай. Прямо сейчас здесь нет врагов. – Кроме женщины, стоящей рядом с ней, с руками на бёдрах, которая выглядит так, будто воплощает собой фантазию о горячей учительнице, которой могла бы стать для молодой, глупой Эммы. – Ты же не можешь сказать, что критическая ситуация лучше для концентрации. – Лучше для мотивации, – поправляет её Реджина. – Так меня учил Румпель. Ага. Это не удивляет Эмму. Если уж кто-то в этом городе должен был потерять память о прошлом, то Голд — подходящий кандидат. – Испытание огнём, да? Реджина задумывается. – Возможно, это место слишком расслабляющее. Встань. Эмма встаёт, не веря своим ушам. «Слишком расслабляющее…» Реджина кладёт руки на талию Эммы, и та замирает. Прикосновение мягкое, но уверенное, почти как начало танца, и Реджина так хорошо вписывается в её объятия, и что вообще происходит?… Затем следует волна фиолетового света вокруг них, и они уже стоят в другом месте. Эмма спотыкается, потеряв равновесие, а Реджина поддерживает её. – В следующий раз предупреждай, – говорит Эмма. Её голос звучит тише, чем она планировала — дрожащий, и Реджина всё ещё стоит очень близко, внимательно изучая её лицо. – Я думаю, – начинает она, и её собственный голос звучит неуверенно. Она сглатывает. – Я думаю, тебе нужно почувствовать более реальную опасность. – Её руки скользят вперёд, теперь касаясь живота Эммы, и в голове Эммы происходит это ужасное отключение, которое случается при прикосновении привлекательной женщины, даже той, которая ей не особо нравится, чёрт… И затем, эта самая привлекательная, опасная женщина, которую Эмма, вероятно, должна была помнить как ту, что её ненавидит и хочет заполучить их сына, слегка толкает её. И Эмма падает назад в овраг. Она летит вниз с долгим криком, размахивая руками, а земля стремительно приближается. – РЕДЖИНА! – Кричит она, словно это может что-то изменить. На мгновение она успевает заметить Реджину, склонившуюся над оврагом — размытую фигуру с яркой помадой и глазами, подведёнными чёрной подводкой, и вот она вот-вот ударится о землю — вокруг неё поднимается фиолетовый дым… Она приземляется очень мягко, оказавшись на земле в кучке прямо перед Реджиной, снова на вершине оврага. Реджина приседает рядом, критически осматривая Эмму. – У тебя синяк. – Она берёт Эмму за запястье, исцеляя место, где её рука ударилась о стену оврага. – Ещё где-нибудь? Эмма качает головой, всё ещё слегка ошеломлённая падением. – Ты пытаешься меня убить? Реджина издаёт короткий смешок, затем снова выглядит раздражённой. – Никакого инстинкта самосохранения, – говорит она, нахмурившись. – Как я смогу заставить тебя активировать всю эту магию, если ты не можешь сделать это даже для спасения собственной жизни? Она раздумывает на мгновение. Затем её глаза загораются идеей. Это немного пугает. – Дело не в твоей надвигающейся смерти, которая тебя мотивирует, – медленно говорит она. – Дело в том, чтобы спасать людей. – И, не колеблясь, она бросается с края оврага. Эмма вскрикивает, в панике подбегая к краю. Реджина падает спокойно, как будто уже смирилась со своей судьбой. Эмма должна что-то сделать, она должна помочь, она должна… Она оказывается в воздухе, прежде чем успевает подумать об этом, но она не бросилась с обрыва. Нет, она парит в нескольких футах ниже Реджины, магия согревает её тело, когда она протягивает руки. Реджина приземляется в её объятиях, прижавшись к ней, и Эмма вздрагивает от силы столкновения. «Медленно» – говорит она себе, и они спускаются на дно оврага. Эмма покраснела от усилий контролировать свою магию. – Вот так, – мягко говорит Реджина, её глаза устремлены на Эмму. Эмма смотрит на неё в ответ, их взгляды скрещиваются, они обе охвачены магией и чувством победы. Всё её тело кажется вибрирующим, как будто ей влили энергию, которая делает всё вокруг таким живым. – Ты чувствуешь это? Эмма дышит. Она думает, что сейчас могла бы вызвать один из огненных шаров Реджины просто мыслью, что могла бы сдвигать горы одним взглядом. Но она этого не делает, потому что Реджина всё ещё в её руках. В таком положении она кажется такой маленькой, не легендарной Злой Королевой, а просто женщиной, мягкой и тёплой. – Да, – говорит она, дрожа от силы магии. – Да, я чувствую это. Реджина тоже трясётся, но это из-за кашля, который рвётся из её горла, хриплый и удушливый звук, как будто что-то пытается вырваться из её дыхательных путей. Эмма ставит её на землю, снова охваченная паникой. – Реджина? Ты в порядке? Реджина сгибается, всё сильнее кашяя, и Эмма бесполезно хлопает её по спине, в то время как её разум переполняют самые худшие сценарии. Реджина задыхается, и Эмме нужно делать искусственное дыхание. Реджина умирает, и Эмма не знает, где они находятся, чтобы доставить её в больницу — оставила ли она телефон в заднем дворе Реджины, сможет ли кто-нибудь добраться до этого оврага? И затем что-то вылетает изо рта Реджины с такой силой, что ударяется о землю, и Реджина тяжело дышит, опираясь руками о землю и падает на колени. Эмма видит это на камне, её глаза сужаются. Это комок лепестков гвоздики, их глубокий красный цвет окрашен ржавыми пятнами крови. – Должно быть, я проглотила это, когда падала, – хрипло говорит Реджина, глядя на цветок, и Эмма видит только затылок Реджины, но не её выражение лица.***
Мои друзья, в жизни Реджины мало несчастий, которых она не ожидает. Возможно, это её искупление — выносить их. Так она говорит себе, когда впервые выплёвывает целый цветок. Дышать становится больно, а говорить ещё больнее, и она запирается у себя дома, размышляя, сколько ещё времени у неё останется, чтобы обучать Эмму. Эмма должна защитить Генри, когда Реджина больше не сможет. Эмма должна защитить себя, и Реджина должна сделать всё, что в её силах, чтобы убедиться, что у Эммы есть для этого все необходимые инструменты. Она не думает о том, что Эмма может заметить цветок, что она может что-то заподозрить. В конце концов, Эмма не выросла в Зачарованном лесу. У Эммы нет опыта, чтобы понять, что цветы могут быть проблемой. Эмме будет всё равно, чтобы спрашивать. Смертельная ошибка Реджины в последние месяцы это всегда — всегда — недооценивать Эмму Свон.***
Эмма заглядывает в ломбард. Она точно не знает, что там найдёт. Оплакивает ли девушка Голда свою потерю? Заброшен ли магазин и покрыт пылью? Эмма не знает точно, что ей нужно. Книги, вероятно. Какие-нибудь старые фолианты по магии, желательно с указателем. – Книги, – говорит Белль, когда Эмма входит, её глаза сверкают энтузиазмом. Она прибралась в ломбарде, передвинула прилавок и изменила освещение, так что теперь он выглядит как милый маленький бутик диковинок, а не логово злого гения. – Конечно, у нас есть книги! – Книги — её любимое, – с любовью говорит Руби. Она сидит на прилавке, скрестив длинные ноги, наблюдая, как Белль передвигается по магазину. Белль заливается румянцем, и Эмма с облегчением замечает, что Белль довольно быстро пережила потерю Голда. Для Руби это на самом деле хорошо. – Какие книги тебе нужны? – Спрашивает Белль, легко передвигаясь, когда ведёт Эмму к книжному шкафу. – Магические фолианты? Что-нибудь о проклятиях? У нас много таких. – Эм… Возможно. – Эмма прищуривается, рассматривая корешки книг. Лишь немногие имеют названия. Ни одна из них не на английском. – У тебя есть что-нибудь о… каком-то проклятии, из-за которого человек кашляет… цветами? – Она чувствует себя нелепо, просто задавая этот вопрос. Руби громко смеётся. – О, Боже, Эмма, кто он? Белль толкает её локтем, нахмурившись. – Это серьёзно, Руби… – Август? Не может быть. Между вами не было такой химии. Арчи милый, но по-своему нелепый, – задумчиво говорит Руби. – Или… как его зовут, из автосервиса… Эмма тупо смотрит на неё. – Что… – говорит она. Руби поглаживает подбородок, и её глаза приобретают хищное, самодовольное выражение. – Кто она? – Исправляется она. – Я догадывалась об этом. Это… – Это Реджина! – Поспешно говорит Эмма. Белль и Руби обе кивают. – Да, – говорит Руби. – Это логично. – Ты сказала это на днях. – Белль морщится. – Прости меня за то, что я держу обиду за своё десятилетнее заключение, но я всё ещё думаю, что она… Этот разговор выходит из-под контроля Эммы, и она качает головой, сбитая с толку и раздражённая. – Реджина кашляет цветами, – говорит она, потому что Белль и Руби ушли в сторону, куда Эмма не может — и не особо хочет — следовать. Другие женщины замолкают, глядя на неё. – О, – тихо говорит Белль. – Я полагаю, нет никого, кто заслуживает этого больше. Хотя я бы не пожелала такой судьбы даже ей. – Какой судьбы? Что происходит? – Это болезнь Ханахаки, Эмма, – тихо говорит Руби. Улыбка исчезла из её глаз. – Это болезнь Зачарованного леса. Возникает из-за неразделённой любви. – Простите? – Цветы начинают цвести в лёгких жертвы, – объясняет Белль. – Они начинают как ростки, но если любовь продолжается и остаётся неразделённой, то они распространяются. Постепенно корни углубляются, и в конце концов жертва начинает кашлять лепестками цветов. Иногда чем-то большим. Руби серьёзно кивает. – В моей деревне был мужчина, которого нашли мёртвым на полу его дома в постели из окровавленных цветов. Эмма с удивлением смотрит на них. Она могла бы посмеяться над тем, насколько это абсурдно, если бы не страх, который прорывается сквозь неё. – Так Реджина кашляет цветами из-за этого? Как это исправить? – Человек должен полюбить её в ответ, чтобы очистить её лёгкие, – говорит Белль, и она выглядит сочувствующей, даже по отношению к Реджине. – В противном случае, это будет становиться всё хуже и хуже, пока это не разрушит её тело изнутри, и она не задохнётся насмерть. Это неизлечимо. Эмма смеётся, но этот смех натянутый и не похож на её обычный. Внутри неё поднимается тошнота, и ей хочется закричать, биться головой об стену, пока она больше не сможет думать. У Реджины неизлечимая болезнь любви? Реджина умирает? Это невозможно. Реджина больше, чем просто человек, она вечная заноза в заднице у Эммы. Реджина пережила слишком многое, чтобы исчезнуть сейчас. Реджина должна сейчас испытывать невыносимую боль, ей тяжело даже дышать, и всё это из-за... из-за какой-то нелепой болезни, которая вообще не должна существовать в Сторибруке, это же реальный мир... Она вспоминает, как легко Реджина бросила себя в тот овраг, и её сердце сжимается. – Есть одно средство, – замечает Руби. – Я имею в виду, оно не самое лучшее, но работает. Делают операцию, во время которой полностью удаляют цветы, – объясняет она Эмме. – Каждый корень, каждое семя, каждый лепесток. И если всё удалить, они больше не вырастут. – Но это ужасно, – шепчет Белль. – Жертва никогда больше не сможет любить. Вообще. Представь Реджину, не способную любить даже своего сына. – О, нам был бы конец, – мрачно говорит Руби. Генри. Эмма дышит. – Это Генри, – говорит она. – Эта болезнь Ханахаки. Она может быть платонической, верно? – Вряд ли Реджина в любит кого-то из этого города в романтическом плане, где она редко выходит из дома или офиса и относится к каждому в Сторибруке с едва скрываемым презрением. Руби и Белль пожимают плечами. Эмма чувствует прилив надежды впервые с тех пор, как вошла в ломбард. – Что-ж, тогда всё в порядке. Генри действительно заботится о Реджине. Я не думаю, что ему будет трудно полюбить её — если он уже этого не сделал. – Она должна в это поверить, чтобы это сработало, – замечает Белль. – А у них был непростой год, насколько я слышала. Да. Реджина не пыталась поцеловать Генри после того, как он съел яблочный пирог. Реджина утверждала, что это связано со счастливыми концовками и сказками, но, возможно, она просто боялась, что это не взаимная любовь. Эмма болеет за них обоих, как никогда хочет восстановить их отношения. – Если это вообще Генри, – осторожно говорит Руби. – Это Генри. – Эмма уверена в этом, по крайней мере. И Генри не потеряет свою мать, если Эмма сможет помочь. Она снова думает о Реджине, которая с трудом дышит и кашляет окровавленными цветами, и ей снова становится плохо.***
Мы все знаем Эмму Свон довольно хорошо, не так ли? Вот перед нами женщина, которая долго решается на то, что пугает её, прежде чем полностью это принять. Но как только она принимает решение, то вкладывает в него всю себя. И исцеление болезни Реджины не является исключением. Естественно, Эмма находит любой повод зайти к Реджине в офис или домой с Генри. Домашние задания, ужины, даже уроки магии, на которых Генри с сомнением наблюдает, как женщины концентрируют вращающуюся энергию в своих руках. Отношения должны быть исцелены, потому что Реджина должна быть исцелена. Но всё равно, снова и снова, когда она думает, что Эмма и Генри не смотрят, Реджина кашляет цветами в платок. Ей становится тяжело дышать, а иногда и говорить становится трудно. Она объясняет это Эмме и Генри как магический грипп, и они сочувственно кивают. Эмма держит свои знания при себе, опасаясь, что если об этом станет известно, это может всё испортить. Ведь если Генри узнает, что причиняет боль Реджине, как Реджина когда-нибудь поверит, что он действительно её любит? Реджина не рассказывает им вот что: что каждый вечер она смотрит на своё отражение в зеркале и думает о том, что скоро умрёт. Что она цепляется за каждую встречу с отчаянной потребностью, потому что это может быть её последняя. Что каждое утро она просыпается с цветами и кровью на простынях.***
Это хорошо. Эмма думает, что всё идёт неплохо. Теперь Генри говорит о Реджине без колебаний, и после школы сразу же ведёт её к Ратуше, как будто это стало привычкой. – Я должен показать маме свой тест по математике, – говорит он, размахивая листком бумаги. – Она захочет увидеть, как я справился после того, как мы вместе прошли контрольный лист. – Точно, – соглашается Эмма. Это хорошо, что Генри и Реджина проводят больше времени вместе. Хорошо для Реджины. Хорошо для Генри. Хорошо для спокойствия в городе. Хорошо для Реджины. В любой момент теперь она может даже выздороветь. Но когда они приходят, Генри светится от похвалы матери и показывает ей задание на групповой проект, Эмма становится менее уверенной. Реджина выходит на минутку в ванную, и они слышат её приглушённый кашель, который с каждым днём становится всё хуже и хуже. Генри кусает губу. – Ты думаешь, с мамой всё в порядке? – Просто грипп. – Эмма сжимает его плечо. – Думаю, прошло много лет без магии, так что нет иммунитета. Теперь это сильнее, чем обычно. – Верно. – Но Генри всё равно выглядит обеспокоенным, и он обнимает Реджину, когда она выходит из ванной, бесцветная и слабая. – Я могу прийти в воскресенье, да? Тебе нужно отдохнуть? Реджина тяжело дышит. – Конечно, ты можешь прийти, – говорит она, касаясь щеки Генри. – Мы сделаем что-нибудь весёлое. Это должно вернуть меня к норме. И поскорее бы. Эмма прочищает горло, у неё возникает идея. – Мне нужно работать в воскресенье, – говорит она. – Ты справишься сам, правда? – Она всегда здесь, всегда рядом, когда Генри с Реджиной, и они оба смотрят на неё за одобрением, за подтверждением того, что всё в порядке, да? Возможно, Реджина думает, что Эмма заставляет Генри приходить. Возможно, Генри боится полностью любить Реджину, когда кто-то ещё рядом, и это заставляет его стесняться. И Эмма с удовольствием понимает, что теперь доверяет Реджине быть рядом с Генри. Не было ни одного всплеска гнева или авторитарного поведения. Реджина просто любящая мать, хотя и та, кто может вызвать огонь на ладони, если Эмма её слишком раздражает. С ними всё будет в порядке. Это лишь вопрос времени, когда Генри попросит вернуться в свой большой дом и счастливую рутину, оставив Эмму позади. Она глотает страх, который охватывает её при этом осознании. Это хорошо для него. Реджина хороша для него. Эмма была рядом с Генри, когда он нуждался в ней в этом году, но он не может жить на раскладушке в квартире Мэри Маргарет и Дэвида вечно. Не когда его ждёт идеальный дом с матерью, которая любит его настолько сильно, что от этого заболела. На самом деле у неё нет смены в воскресенье, но она всё равно берёт одну, без цели разъезжая по городу и надеясь, что появится какой-нибудь злодей или преступление, чтобы отвлечься. Но ничего нет, кроме сбежавшей собаки и небольшой аварии на пляже. Она заходит к Бабуле, чтобы узнать, как у Руби дела, затем проверяет Белль, чтобы узнать, как она обживается. Она бродит по улицам и задумывается, чем занималась в своё свободное время, прежде чем проводила его всё с Генри и Реджиной. Может, ей стоит заняться книгами. У Мэри Маргарет всегда есть книги. К счастью, она всего на двадцатой странице утомительного романа под названием «Безрубашечный казначей», когда замечает, что уже пора ужинать, и у неё наконец появляется оправдание, чтобы забрать Генри. Она выскакивает за дверь и садится в свой «Жук», направляясь к дому Реджины. На улице уже темно, и особняк мэра тускло освещён. Эмма прищуривается, внезапно охваченная паникой — где они? Они куда-то ушли? Реджине надоело делить Генри, и она сбежала с ним за пределы города? — как вдруг она видит вспышку красного света в окне гостиной. Это не к добру. Она распахивает входную дверь, сердце колотится, и голубой свет ярко светит ей в лицо, почти ослепляя её в темноте. – Мама! – Кричит Генри. Голубой свет исходит от него, и Эмма моргает, пытаясь понять, что происходит. – Давай, мы играем в лазертаг! При ближайшем рассмотрении оказывается, что на Генри светящийся жилет, и в руках у него лазерное оружие. Эмма облегчённо выдыхает. – У тебя есть лазертаг? – Конечно, есть. Он же был самым избалованным ребёнком во всём Сторибруке. – Да, но мама… – Раздаётся шум из-за дивана, и жилет Генри гаснет. – Хитрая, – говорит он, надув губы. Он поворачивается в сторону дивана. – Может, мама… Эмма… Ма… – наконец он решает, запинаясь. – Она может тоже поиграть? У меня тогда появится шанс против тебя. Реджина выходит из-за дивана, выглядя немного нелепо в платье, которое идеально подчёркивает её фигуру, и громоздком лазерном жилете. Она выглядит бледной, даже освещённая красным светом жилета, но её голос звучит самодовольно, когда она говорит: – Если ты хочешь, чтобы я позволила тебе выиграть… – Ни за что. – Генри нажимает на что-то на своём костюме, и он снова загорается синим. – Ма, на кухонном столе есть ещё один жилет. – Эмма кивает, озадаченная происходящим. – И будь осторожна. Она играет нечестно! – Он внезапно бросается на Реджину, и она уворачивается, хохоча, как когда-то злодейка, которой она была раньше. Эмма быстро обнаруживает, что Генри был прав. Теперь у него действительно есть шанс, но только потому, что Реджина получает извращённое удовольствие от того, что стреляет в Эмму как можно чаще. – Ой! Вот и твоя спина, – самодовольно говорит Реджина с лестницы. Эмме не сказали, что они играют и на втором этаже. Рефлекс заставляет её повернуть своё оружие, чтобы выстрелить в Реджину, но та уже исчезла. – Телепортация — это жульничество! – Кричит Эмма в пустоту. Реджина не сдается. Эмму выводят из игры трижды за первые пять минут, и вскоре за ней следует Генри. Во время четвёртой игры у Эммы созревает план. Она уворачивается от первой атаки Реджины и бросается на неё. Она рассчитывает на то, что оружие слишком большое и громоздкое, чтобы его можно было развернуть на неё. Она не продумывает остальное: как Реджина сейчас более хрупка, чем кажется, и не может поддержать её вес; как, когда они падают на диван, Эмма оказывается прямо на Реджине; как Эмму давно и смущающе привлекает Реджина в духе «убьёт меня, но это будет достойная смерть». Внезапно она оказывается сверху на Реджине, их ноги переплетены, а руки держат её на несколько дюймов выше, чтобы не упасть на ослабленные лёгкие Реджины, и Реджина смотрит на неё блестящими глазами. Жилеты твёрдые, они создают барьер между ними, но Эмма всё равно сглатывает, её пульс стучит в ушах. Реджина тяжело дышит, и Эмма говорит: – О боже, прости. Я тебя душу... – Она скатывается с Реджины, затем вспоминает, что нужно выстрелить в жилет, спереди и сзади, чтобы наконец выиграть игру. Реджина просто сидит, уставившись на Эмму, и Эмма слабо говорит: – Это считается за победу, да? Генри врывается в комнату и ликует от их победы. Реджина с трудом садится после падения, и Эмма расстегивает ей жилет, задевая костяшками пальцев платье Реджины. – Я на самом деле не собиралась играть в лазертаг, – признаётся она. – Я собиралась забрать Генри на ужин. – О, – губы Реджины несколько раз подёргиваются, прежде чем она наконец-то находит силы улыбнуться. – Мы на самом деле приготовили ужин вместе перед игрой. Я не знала, что… – Она прочищает горло. – Генри, пора идти. Генри надувает губы. – Мне обязательно это делать? – Реджина выглядит удивлённой. У Эммы внутри всё падает, когда Генри поворачивается к ней, с круглыми, умоляющими глазами. – Можно я останусь на ночь? Реджина замирает. Её эмоции настолько прозрачны, что желание и удивление освещают её лицо, и Эмма не может сказать «нет», не тогда, когда Генри так близок к тому, чтобы спасти Реджину, не тогда, когда это то, чего он хочет, и у Эммы нет права отбирать это у него. Она пытается улыбнуться. – Я заберу тебя утром, хорошо? Когда она отворачивается от него, Реджина смотрит на неё с непроницаемым взглядом, её лицо снова становится неразборчивым. – Ты ведь не ужинала, – говорит она. – Почему бы тебе не взять немного супа, который стоит на плите? – А затем, немного в шутку: – Он вкусный. Если бы я знала, что ты собираешься на ужин, то сделала бы его чуть менее съедобным. Генри поднимается наверх, чтобы найти пижаму. Реджина движется по своей кухне, пока Эмма за ней наблюдает, открывая шкафы и ящики, чтобы достать всё, что нужно Эмме. Она избегает взгляда Эммы, когда говорит: – Он должно быть скучает по своей комнате. По своей кровати. – Конечно, скучает, – говорит Эмма, и ей легче быть великодушной, вежливо улыбаться сквозь отчаяние, когда Реджина так смущена тем, что Генри выбрал её. Когда это значит, что Реджина наконец поймёт, что больше не будет задыхаться от цветов, пока её лёгкие не разрушатся. – Он скучает по тебе. Реджина не отвечает, но её щеки темнеют от довольства, на лице мелькает искра радости, когда она уходит к лестнице. Эмма ест суп. Он вкусный, лучше, чем всё, что могли бы приготовить в её квартире. Генри будет питаться гораздо лучше, когда вернётся сюда. Может, она иногда будет приходить на ужин, как добрая тётушка, биологическая мать, которая и так не имела права на Генри с самого начала... Теперь у неё есть семья. У неё есть родители, пусть и такие, которые скорее как её старшие (младшие) братья и сестры. Она может пережить потерю Генри, когда он на самом деле не потерян, когда он находится всего в нескольких кварталах от неё и иногда заглядывает на станцию. Было бы нечестно цепляться за него, удерживать его, когда Реджина переживала это каждый день. Но всё равно она не может подавить эгоистичное желание попытаться. Подняться по лестнице, когда закончит свой суп, чтобы сказать Генри, что вернётся утром, чтобы забрать его, вернуть их в их привычный ритм. Поцеловать его на ночь, как она делала каждую ночь, с тех пор как она подарила ему поцелуй истинной любви. Эмма заглядывает в спальню Генри. Она пуста, его одежда оставлена кучей на кровати. Голоса доносятся из коридора, уютные и счастливые, и Эмма следует за ними в комнату Реджины. Генри уютно устроился в её большой кровати, плотно укрыт, а Реджина вытянулась рядом с ним, поверх одеял, положив голову на подушку, пока они разговаривают. – И что сказал Джек? – Что я был прав, а Ник выбыл. Это был первый раз, когда я набрал очки за весь год. Нам нужен новый питчер, – говорит Генри. – Несколько учителей пытались, но у них не очень хорошо получается. Я уверен, ты бы справилась. Реджина смеётся. – Бросать огненный шар — это совсем не то же самое, что бросать бейсбольный мяч. По крайней мере, я так думаю. – Она поворачивается к Эмме. – Я уверена, ты неплохой питчер. – И что тебя на это натолкнуло? – Эмме нравился софтбол, когда она была моложе, хотя давно об этом не думала. Реджина неопределённо машет рукой в сторону Эммы. – Ты выглядишь... спортивной. Атлетичной. Я видела твои руки. – Она морщится. – То есть… сильной. То есть, ты сильная. Эмма моргает, глядя на неё. Она никогда не видела Реджину такой смущённой. Её руки уже производили такое впечатление на некоторых женщин, но она никогда не думала, что Реджина одна из них. – Спасибо, – говорит она, сжав кулак и напрягая мускулы. Реджина смотрит на неё, словно загипнотизированная. Генри выглядит впечатлённым. – Может, как-нибудь загляну во время перемены, да? Покажу ребятам, как это делается. Генри сияет. Эмма не может не смотреть на них двоих, уютно устроившихся на кровати Реджины, как будто это для них обычное дело. Они так похожи на мать и сына, у них одинаковый цвет волос и одинаковый язык тела, когда они вот так вытянуты. Цвет кожи Реджины... как бы это ни называлось в Зачарованном Лесу… но он всего немного темнее, чем у Генри, и Эмма уверена, что случайный наблюдатель никогда бы не догадался, что он был усыновлён. На самом деле, у Эммы нет никакой причины оставаться здесь. Она ничего не говорит о завтрашнем утре. Она целует Генри на прощание и тяжело спускается вниз, словно с каждым шагом её ноги становятся тяжелее. Так будет лучше. Это будет хорошо для всех, кроме Эммы. – Эмма? – Зовёт её Реджина. Она оставила Генри в своей кровати и спускается по лестнице, чтобы прислониться к стене возле двери. – Я действительно... – Её голос звучит неуверенно. – Я ценю, что ты разрешила ему остаться здесь. Я знаю, что у тебя были сомнения... Эмма подавляет своё первое инстинктивное желание — всегда нападать, ради бога — и заставляет себя улыбнуться. – Никаких сомнений. Больше нет. – И, потому что она не может остановиться, добавляет: – Он действительно тебя любит, знаешь? Реджина не отмахивается, не становится оборонительной, как она делала, когда её собственная любовь была поставлена под сомнение. Её глаза становятся мягкими и мечтательными, и она говорит: – Я знаю. – В её голосе звучит искренность, и это значит… она знает, она должна быть исцелена. Эмма настолько облегчена, что почти смеётся. – Я не думала, что мы сможем вернуться сюда после прошлого года. Я не знала, заслуживаю ли я этого. – Реджина опускает голову. – Я знаю... знаю, что сделала много ужасных вещей. И он был прав, что ушёл. Ты не ошибалась в этом. Эмма вспоминает жестокие комментарии, резкие напоминания обо всех способах, которыми Реджина подвела Генри. Теперь они кажутся такими далёкими. – Он прав и в том, что хочет вернуться, – говорит она, потому что, видимо, она никогда не встречала меч, на который не упала бы. – Ты действительно взяла себя в руки. Ты старалась изо всех сил. И ты заслуживаешь это время с Генри. – Она говорит это искренне. При всех многочисленных недостатках Реджины, любовь к своему сыну не входит в их число. Реджину охватывает приступ кашля. Эмма вздрагивает, это застает её врасплох, и она бы не придала этому значения — люди кашляют, это нормально, даже когда они не умирают от цветов в лёгких — если бы не то, как Реджина, с напряжённым голосом, говорит: – Спокойной ночи, Эмма, – и уходит в свой кабинет. Эмма, вместо того, чтобы уйти, идёт за ней и заглядывает через приоткрытую дверь, как начинается приступ. Реджина согнулась, её маленькое тело трясётся от силы кашля. В её руках раскрытый платок, но он ещё ничего не ловит — ничего, кроме капель крови, которые вырываются из её рта, пока она напрягается, беспомощно задыхается… Эмма уже готова отбросить все предосторожности и вызвать скорую, когда изо рта Реджины наконец вырывается целый поток лепестков, больше, чем она когда-либо видела раньше. Реджина задыхается, задыхается, а кровь вместе с цветами разливаются по платку, гвоздики, хризантемы и колокольчики выпадают из неё. Когда всё заканчивается, она обессиленно падает на пол, как будто её ноги больше не могут её держать, и прислоняется к дивану, спиной к Эмме. В своей агонии она, должно быть, не заметила, что Эмма всё ещё здесь, за дверью, стоящая с открытым ртом. Эмме хочется броситься вперёд, чтобы проверить Реджину — столько цветов, не порвали ли они чего-нибудь, не продолжает ли она кашлять кровью — но что-то останавливает её, тихий ужас от осознания. Дело не в Генри. Генри любит Реджину, и Реджина, должно быть, уже хотя бы частично в это поверила. Если это её не излечило, она хотя бы должна была начать выздоравливать. А ханахаки Реджины, похоже, становится только хуже, они настолько глубоко укоренились в её лёгких, что она уже кашляет полностью сформировавшимися цветами, а не лепестками. Дело не в её любви к Генри, которая её убивает. Но ведь больше никого нет — никого, с кем бы она проводила время, никого, кто бы её искал, никого, кто бы делал попытки, чтобы Реджина могла безнадежно и безответно влюбиться. Никого, кроме Эммы.
