put a spell on me

для человека, который за всеобщей любовью не гонится и желает запомниться исключительно по своей невероятной силе, артемида краснова чересчур часто проводит прямые эфиры в инстаграме. саша, конечно, тактично об этом умалчивает. просто фыркает в ладошку, сидя на другом конце москвы, и присоединяется к трансляции. ей тёмино хвастовство и долгие рассказы о судах богов только помогают — ничего она сделать с собой не может, очень хочет на любимого человека смотреть. — «какими языками ты владеешь?» — читает тёма, слегка прищурившись. к телефону наклоняется, и ее проколотое крыло носа поблескивает в свете настольной лампы. она недолго думает и отвечает с ехидной усмешкой: — мужскими, конечно. фырканье в ладошку превращается в скрипучий смех. сакова смахивает с глаз настырные кудряшки и качает головой. суперспособность у нее какая-то, помимо вполне очевидной, — в моменты тёминой ерунды попадать. то тут ударение не там встанет, то там новый мем совсем некстати вспомнится. а саше все это слушать, высмеивать и припоминать время от времени. и, в отличии от тёмы, совсем кстати. эфир артемиды подходит к концу уже через час, и примерно в то же время саша получает короткое «заказала таксу» и скрин из убера. саша, в принципе, понимает, чего это тёма чаще всего к ней катается, а не к себе зовет: у красновой дома очень неуютно. нет, для какой-нибудь одиночки, какой себя тёма звала и зовет до сих пор, пустая квартира со свежим ремонтом и отсутствием безделушек — сказка. рай на земле, не иначе. у саши же на каждом углу всякая всячина валяется, в кухне миллиард баночек-скляночек, в ванной тоже, а в гостиной вообще глаза разбегаются. краснова сначала морщила шикарный нос и цокала, говорила, что от хаоса наружного развивается хаос внутренний, энергетический фон проседает и- — и вообще, извини за мой французский, пиздец какой-то, правильно понимаю? — саша перебила тогда, не удержалась и хохотнула. артемиду перекосило слегка, и тут уж непонятно: то ли сам факт, что ее во время важной беседы подзаткнули, причем так грубо (хотя чего еще ожидать от такой деревенщины, как я, тём?), то ли упоминание второго, почти родного языка. — до сих пор понятия не имею, на кой хрен линии вероятности пересеклись так, чтобы мы с тобой сошлись. чтобы тёма, очевидно, ей все эту лабуду про линии вероятности и рассказывала. или чтобы привыкала существовать с этим хаосом — и наружным, и внутренним, — и порядок наводить, когда совсем худо станет. и чтобы звала «ma belle» поздно ночью, уставшая и выжатая, как лимон, после очередного испытания и удушливой тряпки на голове, пока саша ее бритую голову гладит любовно и целует куда ни попадя. но днем тёма все еще артемида, главная вампирка на всей руси, и ей нежность и ласку принимать трудно. а потому саша кривит губы и усмешке и отвечает ей в тон, дразня: — а мы разве с тобой сошлись, тём? ответ сам собой напрашивается, очевидный, плавает на поверхности, но отношения с тёмой прямо как имя темного лорда в «гарри поттере» — называть вслух нельзя. только, если ослушаешься, никакой «пожиратель смерти» за тобой не примчится — он зависнет напротив, сверкмавшись. почему-то артемида всегда тускнеет всякий раз, когда речь о любви заходит. замирает в сашиных объятиях, но никогда не выпутывается из них; затягивается сигаретой или одноразкой; иногда делает вид, что не услышала. сашу, в целом, это не сильно озадачивает — она из деревни, а в деревнях свою любовь не словами пустыми, а действиями решительными показывают. показывают сбором урожая, когда у тебя ноги отказывают, или генеральной уборкой, или заботливо растопленной баней. способов куча, в общем. и пока тёма продолжает срываться к ней, любовнице-сопернице, в алтуфьево, лягаться ногами во сне и варить кофе по утрам, сакову все устраивает. — такой мудак вёз, все красные светофоры по пути собрал. будто специально. на тёмином языке это, вероятно, значит «я хотела поскорее тебя увидеть». саша неспешно выходит в коридор и бесшумно посмеивается с того, как краснова, сгорбившись и скрючившись, пытается снять с себя массивные черные ботинки и не запнуться о собственную ногу. после нее в прихожей не меньший беспорядок остается, что и во всей квартире, и саша забавляется откровенно. к черту весь порядок, вылизанная чистота и ровный энергетический фон. дудки. — ну, надо было как-нибудь его задобрить, что ли, — домашняя рубашка натягивается в плечах, когда саша ими пожимает. — ты же повелительница мужских языков, тём, ну в чем проблемка-то? то, с какой мимолетной эмоцией артемида голову задирает, нужно бы на полотне отобразить и увековечить. смесь удивления, веселья и чего-то отдаленно напоминающего самодовольство. тьфу ты. сакова качает головой, разворачивается и обратно в кухню идет, к двум кружкам крепкого чая. — так ты весь эфир сидела? — тёма следом идет, не удосужившись даже в гостиную или спальню зайти, вещи свои сбросить. — любовалась молча, даже не отписывая ничего в чате? хотя, вещей тёмы в самой квартире гораздо больше, чем в ее этом черном шоппере. у саши даже пара полок специально для нее выделена. по-модельному высокая артемида в кухне саковой особенно необычно смотрится, и саша этому виду поражается каждый раз. задерживается взглядом на аккуратных плечах, четких ключицах, выглядывающих из-под растянутого ворота сашиной футболки, на пальцах ее длинных, запятнанных чернилами. тёма такие моменты обожает. ухмыляется еще шире, красуется — на то и краснова — и палец с набитым на нем ключиком показывает. одну и ту же шутку повторяет: «а это мой ключик к твоему сердцу. ну и еще к кое-чему». и сама же с нее сыпется, пока саша слегка краснеет и называет ее дурёхой. — слишком много на себя, тём, не бери, — гремит чайными ложками саша, размешивая сахар на дне кружки. — только это и слышала. любишь же ты ерунду какую-то говорить. слова на тёму неожиданный эффект производят: она не фыркает и не дуется, не спорит, а глаза, что смешинками переливаются, округляет и наклоняется чуть ближе. — да ладно-о-о… сакова, признавайся, — тянет она, ловит ее взгляд и продолжает наконец-таки, прикусывая пухлую нижнюю губу. — ревнуешь? саше вот-вот четвертый десяток пойдет, и в ее возрасте уже не до таких ребяческих вещей, как ревности или чего-то похожего. но, стоит признать, так просто сказать «нет» она тоже не может. а вот перевести стрелки или подколоть — очень даже. — господи помилуй. нам в доме одной ревнивицы хватает, куда уж мне… теперь краснова отклоняется назад и ахает, якобы задетая таким смелым заявлением. сильнее прижимается поясницей к подоконнику и руки привычно на груди складывает. сама серьезность, как же. — и с чего это я — ревнивица? — а разве нет? напомни-ка, кто игорю советовал на завод пойти. или куда там, на стройку? и еще смотрела так, прям ухх, грозная упыриха. до остывающего чая, похоже, только саше дело есть. она кружку пальцами цепляет, к губам подносит и хлюпает негромко, так и не избавившись от раздражающей привычки. к кружке-соседке тёма притрагиваться не спешит, сначала полирует своим телом подоконник, а затем делает легкий шаг вперед и пальцы окольцованные выкручивает. отвечает. — во-первых, вампирка, это важно. можно и вампирша, но там нюанс с феминитивом. упыри — это немного другое, — саша моментально на одном из эфиров тёмы оказывается, вот настолько у нее голос меняется. как будто есть у нее кнопка какая-то, на которую нажмешь и сразу преподавателя из вуза получаешь — таким вот тоном она говорит. — а ещё это обидно. ну так, для справки. второе: а с чего это я не права? певчему не в битву надо явно, он слабый. пусть на «экстра.невесту» прётся, с гецати пример берет, раз уж за старшей шепсючкой повторить не смог. защитить друга все же хочется, но сашу останавливают две вещи: их с игорем договоренность, благодаря которой они на камерах остаются лишь конкурентами и добрыми приятелями, и тёмина недолгая пауза. сакова ждет продолжения, чувствует, как дышат жарко в затылок и по нему же пальцами холодными проводят, прядки кучерявые на одно плечо смахивают. — и в-третьих… да, признаюсь, мне очень не понравилось, как он смотрел на мою женщину. отпечатки холодных пальцев перекрывают горячие губы, и саша почти не дышит, не хочет спугнуть момент. подставляет затылок и позвонки под невинные поцелуи, раз уж у тёмы настроение такое ласкуче-трогательное. и примечательно ведь — вместе с действиями и слова пошли. да, может, собственнические и забавные, потому как краснова признается с такой злобой на игоря… зато искренние. саша это и без чтения мыслей знает.

***

— ты серьезно сейчас? — ну да. а что такое? — в мухосранск твой? между съемками? саш, это бред. — на дня два скатаемся, раз за «битву» переживаешь. четыре часика туда, четыре часика обратно… и словечками не разбрасывайся, тём, ты тоже не под эйфелевой башней вылупилась. над деревней реброво, несмотря на теплое июньское солнце и безоблачное голубое небо, туча угрюмая повисла. и имя ей — артемида краснова. чавкает подошвами, за сашей семеня, и оглядывается будто бы воровато. много лет с тех пор прошло, как она частные дома и огорода видела. честнее сказать, дохуя. так что все теперь словно в новинку: и коровы, и их лепешки под ногами, и распухшие лица дедов, что навстречу выплывают. судя по черным пакетам, из ближайшего магазина. один из таких замедляется, когда сашу с тёмой видит, и машет весело ладонью. — какие люди в голливуде! — саше он особенно рад, саше он даже улыбается. однако тёму доброй улыбкой вообще не задевает. на тёму он смотрит косо, хмурится и уходит, бубня себе под нос. возмущается, похоже. «городской» презрительно называет, а дальше краснова не разбирает особо. такое отношение к себе задевает, но не так уж сильно. столько раз подобное слышала, тем более от стариков плешивых. почти не обидно. — и вам не хворать! — саша посмеивается, вслед ему глядя, а затем тёму плечом поддевает и продолжает уже тише. — хотя пожелания мои ему как пятое колесо. последний понедельник доживает, циррозник. сказать, что лицо у тёмы вытягивается — не сказать ничего. — надо же, какая добрая староста. — добрее некуда. ты идешь там, нет? идет, конечно. выбора другого нет: отели в реброво отсутствуют, а таксист, что кое-как согласился довезти их до деревни, обратно ни за какие деньги не приедет. тёма очень упорно настаивала на каршеринге, но все ее аргументы разбились о два айсберга — «так дороже выйдет» и «а права-то у тебя есть?» тёма тогда сказала, что она рождена не для того, чтобы рулить, а чтобы на пассажирском сидении сигаретку потягивать. таксист на ее жизненное предназначение наплевал и курить в машине запретил. сука. — сейчас немножко поработаем, а вечером можно и баньку растопить, — саша вовсю планы строит, довольная до ужаса. — если хорошо попросишь, я тебе наш дом культуры покажу. — какая честь, — тёма, в свою очередь, закатывает глаза и выпускает дым изо рта. — лучше в лес своди. — не представляешь, с самой нашей первой встречи об этом мечтаю. — тебе не в экстрасенсы, тебе в стендап надо. а учитывая твой возраст — сразу в аншлаг. шутки шутками, а в лес сходить правда надо. не зря же на дне рюкзака у нее яблоки и прочие подарки для богини геры лежат. уже представляет, как с сашей поляну удобную находят, где-то под ночь раскладываются, будто бы свидание или пикник организовывают в деревенском сумраке, и она впервые при саше полный обряд проводит. вводит ее в курс дела, рассказывает важные аспекты работы, учит чему-то и в душу смотрит, с ней же своей соединяется. совместные ритуалы — вещь чрезвычайно непростая и интимная, с рандомным человеком на колени перед богами не встанешь. а с сашей можно. с сашей нужно. — здрасьте-здрасьте, надежда ивановна! — сакова каждой встречной бабульке кивает, улыбается. прямо-таки дилерша бабок. — почти пришли уже. калитка мутно-зеленая, чуть покосившаяся в сторону, скрипит и открывается удивительно легко. саша вперед пропускает, закрывается за ними, еле слышно пыхтя, и тут же обгоняет и к дому не идет, а летит. тёма с ее походки тайком посмеивается — саша реально ходит порой очень странно, ну или стоит, или как-то руками своими машет. но всякое веселье отступает в момент распахивания входной двери. краснова топит за честность, так что совершенно честно признает — знакомства с сашиными родственниками она пиздец как ссыт. страх не понравиться, показаться хуже, чем ты есть на самом деле, окутывает полностью, накрывает с головой, и тёма ловит себя на том, что, на мгновение встретившись глазами с дедушкой саши, она стыдливо чешет бритый затылок. тот самый, на котором набита одна из самых значимых для неё татуировок, тот, которым она не боялась светить перед отстающими от неё конкурентами. что, если её дед такой же угрюмый и неотесанный, как большинство дедов в принципе? и его настолько сильно оттолкнет лысая девушка с броским макияжем и кольцом в носу, что внутрь заглядывать не станет? и вместо того, чтобы поговорить и понять, узнать, он подойдёт к внучке со справедливым вопросом — «нахуя она здесь?» а если этим вопросом зададутся её родители? — радикальное решение проблемы, — после крепких объятий с сашей дедушка поворачивается к тёме и улыбается, а на непонимающий взгляд кружит головой в воздухе, едва касаясь собственных редких волос. — у саши когда вошки были, мы тоже шутили, что побреем, но выскребли еле как. краснова моргает растерянно, тормозит, пока саков в доме скрывается и их внутрь зазывает. саша же хихикает. — до ночи будешь стоять? — она пальцами неуловимо локтя касается, кивает на дверь. — шутит он так у меня, не обижайся только. тёма перезагружается словно: подбородок вздергивает и фыркает. глаза закатываются сами по себе. — да уж. такое хреновое чувство юмора — это точно семейное. внутрь тёма проходит уже увереннее, но без перебора. по-прежнему хвостиком следует за сашей, любопытничает и норовит заглянуть за прикрытые двери, найти там остальных членов семьи. дедушку искать не приходится — он ожидает их на кухне, звонко постукивая ложками и кружками. наступает время чаепития. почти как в англии. только в реброво. — ну, как ты? — саша тянет за собой, присаживается за стол и хлопает по свободному месту рядом, к дедушке обращается. — а как я? — вопросом на вопрос отвечает. — да по-старому все. хочу молодых послушать! — и, что удивляет, на тёму смотрит. с интересом неподдельным, добродушно. с каждым новым глотком чая тёма все больше любопытных вещей замечает. говорит, говорит, раз уж сашин дед просит, а сама отслеживает, какие у саковых морщинки в уголках глаз одинаковые, от улыбок постоянных. еще голоса похожи: высокие, иногда скрипучие. но саша погромче звучит, в то время как дедушке тёма периодически кивает, типа услышала и поняла, на ус намотала, а на деле разобрала целое ни-че-го. на фотоальбоме с цыпленком и ладаном дышащей обложкой до тёмы доходит, что зря она в разные углы носом тыкалась и буквально вынюхать кого-то еще пыталась: в доме больше никого нет. а бабулю с пожелтевшей фотографии увидеть получится лишь во время ритуала. — не насмотрелась еще? — саша аккуратно через плечо заглядывает, пока дедушка по ее же просьбе уходит в поиске перчаток. — неа. смотри, какая деловая, в пиджаке, — тыкает пальцем тёма, не оборачиваясь. — это у тебя с тех пор привычка такая в костюмы постоянно наряжаться? — какая ты догадливая. вставай давай. вместо альбома в руки настойчиво пихают тяпку, и настроение снова падает. краснова старается сконцентрироваться на задаче, наконец, нацепить эту идиотскую резиновую перчатку, раз никаких других не нашлось, но гадкое солнце слепит и не оставляет равнодушной. последней каплей становится то, как саша ей все подробно объясняет. да откровенно сюсюкается! и хотя сюсюкается она со всеми, тёму это подбешивает. меньше всего на свете тёме нужно, чтобы кто-то разговаривал с ней, как с тупой. — я в четырнадцать лет могилы копала, если что, — среди густой травы одна только макушка бритая блестит. — просто напоминаю. — это угроза? — возможно. — тём. вероятно, не стоит угрожать человеку, который вместо тяпки держит в руках нож и так загадочно его в руке перекатывает. саша хихикает, прядки волос со лба смахивая запястьем, потому что вся рука уже в земле перепачкана. тёме кажется, что она задыхается. — а мы здесь будем ночевать? — уточняет она резко, от ножа глаз не отрывая. — ну, я точно здесь спать буду, а твой сон зависит от того, насколько хорошо ты грядочки перекопаешь. смену эмоций саша улавливает с огромным опозданием и смеется чуть ли не на всю ивановскую. тёма же со своего каламбура фыркает и обратно в траве теряется, матерится и полоть продолжает. все же не стоило саше ножом светить. теперь никаких приличных мыслей не остается, а единственный действенный способ от них избавиться не сработает — не будет же она трахаться в соседней от деда комнате. или… — блять! саша реагирует молниеносно, на возмущенный вопль аж с другого конца огорода прибегает. тёма бы оценила эти ее прыжки через морковку и картошку, если бы не залипла на перчатку. порвалась прям у большого пальца, и там же кожа припухла, ныть ужасно начала. таких мозолей у тёмы давно не было. — ну все, наработалась, — подытоживает сакова, кивая. — иди лучше малинку пособирай тогда, а я сама здесь закончу. тёма же плечом дергает и на пробу кулак сжимает. побаливает еще в нескольких местах. — а другие перчатки есть? — хватит тебе, говорю. иди передохни. вон сколько сделала уже. сашино преувеличенное «вон сколько» по меркам тёмы равносильно полной херне, ведь она даже половины работы не проделала. тяпку краснова не отдает, с ней же в дом уходит и возвращается через пару минут. молча, в новой, чуть вздувшейся перчатке — она ватные диски в нужные места напихала, чтобы мозоли не лопнули раньше времени. саша за ней наблюдает внимательно. наконец, вздыхает чересчур громко. — ну почему ты такая… — а не надо меня недооценивать, — брюки жалко, штанины уже землей усыпаны, но тёма упрямо продолжает полоть. — я приехала помочь, и я помогаю. что не так? у саши ответ готов, на поверхности плавает, но разве есть толк объяснять? тёма то ли делает вид, то ли серьезно не понимает, что проблема не в «недооценивании» или еще какой-то придуманной ей же ерунде. — дурочка ты, тёма. больше мне нечего сказать. — тогда помолчим. в тишине они работают недолго, максимум — минут пять, а потом саша рот открывает и не закрывает вообще. обо всем подряд рассказывает: хвастается швейным делом, которое она со своими девчонками заново в селе развила; обещает показать их сцену, где обычно пляски всякие-разные проходят; говорит, что рядом с малиной растет жимолость, и ее обязательно нужно попробовать, потому что вкуснее ягоды не сыщешь. а затем решает тёме психику в край похерить. — в смысле «взрываются»? — она хмурится так, что складка меж бровей прорезается, и не верит совсем. — ну в прямом. берут и взрываются. — ага, как же. коровы после смерти взрываются, а кролики летать начинают. — все городские такие недоверчивые. до первой дохлой коровки. саше на выручку дед приходит, причем практически бесшумно, так, что тёма не сразу его замечает и осекается. поднимается зачем-то, светит грязными коленками. снова тяжело становится. — управились уже? — почти. сейчас только ведерки поменяю. — ну хорошо, — дедушка кивает, тёму с ног до головы осматривает и качает головой. — эх, надо было мне раньше начать баню топить. ну-ка, пойдем-ка. саша уходит непонятно куда, гремя переполненными ведрами, и тёме не у кого спросить, куда и зачем ее ведут. она послушно следует, пригибается, чтобы веревку-сушилку не задеть, и липкие от пота перчатки в карман запихивает. кожа все же полопалась, от мозолей одно мясо осталось. лишний раз руку лучше не беспокоить. — знаешь, как правильно ягоду собирать? — вдруг спрашивает саков, тормозя у громадного куста малины. — в ведерко? — пробует тёма. в ответ слышится смешок. тёма пытается еще раз. — в стакан? таз? — неправильно. одну — в ладошку, — дедушка показательно ягоду пальцами подхватывает, на ладони укладывает. — а другую — в рот. и вдруг всю малину, что успел насобирать, осторожно ей в здоровую руку передает. у него пальцы сухие, подрагивают едва-едва, и он медлит, чтобы ничего не рассыпать. тёма помогает, как может, идее внезапной поддается и вдруг касается его ладони. со стороны выглядит странно, она это осознает. но так надо. подержать немного, хотя бы секунд пятнадцать. чуть погодя трястись пальцы перестают. взгляд у дедушки проясняется, и он усмехается криво. — эти ваши ведьминские штучки? — вампирские, скорее. — значит, вампирские… развелось вас тут всех, конечно, скоро и бабки-ёжки появятся, — дед по плечу тормошит, не удивляясь совсем. конечно, после такой-то внучки. а затем ойкает забавно и оглядывается, и глаза его падают точно на баню. — про баню-то я забыл! заболтала меня! тёма еще долго топчется у малины, глядя ему вслед. вспоминает, что так и не узнала у саши, как его вообще зовут, и что напекает настолько, что футболку пора выжимать. или так греет ощущение рассыпающейся песочной крошкой тяжести, которая не давала покоя с самого утра. — надо было тебе хоть стаканчик взять. сакова возникает из ниоткуда, словно из воздуха. ворует пару ягод, щурится из-за ярких солнечных лучей и постукивает пальцами по локтю. пошли, говорит. — а баня? — а ты хочешь на улице ждать? в предложении зайти домой смысла больше, чем в чем-либо, о чем тёма сейчас может подумать. не спорит, волочит ноги по зеленой траве и у порога тапки резиновые бросает. запах деревни чужой, от него даже чудится мелкая аллергическая сыпь на коже, и саша очень вовремя приносит аптечку. внутри, конечно, только йод, зелёнка и пара бинтов. — ай! осторожнее, не куклу-мотанку в руках держишь! — надо было головой думать, прежде чем вату к ранкам совать. краснова морщится от вида раскуроченных мозолей с налипшей на кожу ватой, отворачивается. не самый приятный вид. но стоит отдать саше должное — несмотря на язвительность, за кисть она держит аккуратно, мягко очищает поврежденные участки кожи и дует на ранки, когда становится совсем невмоготу. машину времени в фильмах как какую-то телефонную будку показывают обычно. а в реальности машина времени выглядит, как громадный ковер на всю стену, чтобы в полудреме пальцем по нему водить и в пространстве теряться, думать, где же на самом деле пол — перед твоим носом или все-таки под тобой. тёма так делала. многие вещи из памяти стираются, но летние каникулы у бабушки остаются навсегда. возгласы петухов, бодрящие лучше айфоновского будильника. теплое молоко перед сном. раздражающие помехи в доисторическом зомбоящике, если мотнешь дальше первых шести каналов. тёма, безусловно, по тем временам скучает. несильно, правда. деревенская жизнь хороша лишь на короткий промежуток времени, за который не успеваешь толком от городского комфорта отвыкнуть. деревенская жизнь тёме чужда. а саше идёт пиздец как. кажется даже, что саша и есть эта деревня, вся сельская суматохе в ней, шустрой и бесшабашной, собралась. в хорошем смысле, само собой. — саш? — ась? — а как к твоему деду обращаться лучше? саша ненадолго голову поднимает, сбрасывает кучерявые прядки со лба и обратно наклоняется. все же вату никто, кроме нее, не уберет. тёме она как-то это дело не доверяет. еще сильнее покалечится, непутевая. — как обращаться в смысле? ну дедом и зови, не придумывай ничего. — я серьезно. — так я тоже. да понятно уже, что «тоже». фыркает, бормочет себе что-то под нос, ногтем коротким последний кусочек ваты поддевает и в сторону бросает, не раздумывая. рука у саши горячая, держит уверенно, осторожно, и ради нее тёма голову обратно поворачивает и на пальцах сашиных залипает так, будто впервые их видит. — а в детстве ты деда тоже тупо дедом звала, ага? — да нет. папенькой. на словах поддерживать тёма не умеет, со словами у нее в целом не особо удачно история складывается. совсем другое тело — коснуться. придвинуться чуть ближе, пока своим бедром к чужому не прижмется, провести по тыльной стороне ладони, от шеи до затылка, и на себя потянуть. вдохнуть аромат шампуня, прикрыть глаза, сфокусироваться. на багажниках подобное проворачивала, и до и после них тоже, все порывалась негативную энергию и боль вытянуть. саша все понимает, скорее позволяет себя так приобнять, нежели искренне в этом нуждается, и по-прежнему руку не выпускает. непонятно еще, кто из кого этот негатив вытягивает. тёма честно старается, жмурится, но ничего не меняется. совсем. — это ты так подлизываешься, чтобы я сжалилась и зеленку не открывала? в одном ряду с тайной перевала дятлова и бермудским треугольником становятся сашины развеселые глаза. тёма молчит, пытается понять, почему саша никакой горечи не испытывает. ни боли, ни обиды. тёма бы злилась. горевала, обижалась, ругала суку-судьбу и жалела себя любимую. саша как ни в чем не бывало хватается за бутылёк йода. — сейчас обработаем, отмоем тебя хорошенько, переоденем, а потом я тебя в лес отведу. по пути как раз кладбище, мне туда надо заскочить. хорошего понемногу, и саша из рук выпутывается, к шкафу подходит. на полках еще больший беспорядок наводит, ковыряется долго, и тёма за этим представлением наблюдает с широкой ухмылкой. — я думала, что ты меня в лес поведешь, потому что уважаешь меня как личность и практика. а ты, оказывается, только о своей выгоде думаешь. ну и какой ты после этого человек, сакова? — самый лучший. и не из уважения, а из жалости. в лицо прилетает растянутая домашняя футболка, и хотя она пахнет сашей, ее духами и ее кожей, тёма все равно кривится. — я это не одену. образ тёмы, закутанной в сашину рубашку, румяной и переминающейся с ноги на ногу, потому что пол на балконе обжигает пятки холодом, из головы не вытравишь, как только ни старайся. вообще-то, в ее стиле не только рубашки примерить, по-своему рукава закатать и ходить, в чем мать родила, но и очки стянуть, кольца в маленькой шкатулке перебрать. в квартире саши нет ни одной вещи, которой бы тёма не коснулась. разве что атрибуты ритуальные, специально для испытаний собранные, не трогает. — наденешь, как миленькая. в футболке и трениках, сползающих до середины бедра, тёма выглядит уморительно. саша правда сдерживает смех, помогает затянуть резинку, но все равно сыпется. краснова сама напрашивается, недовольную мину строит и глаза демонстративно закатывает. — ты меня изуродовать решила, потому что побоялась, что на меня другие глазеть здесь будут? просто признайся. сашин ответ как будто и не требуется, но она все же задумывается. руки на груди скрещивает, следит за тем, с какой педантичностью тёма вещи в ровную стопочку складывает. вряд ли кому-то из деревенских взбалмошная упыриха понравится. по крайней мере, привыкать они долго будут. да и тёма, должно быть, для нее одной одолжение сделала, больше никаких деревенских. сказать, что заботится и переживает, ведь порванных и запачканных тряпок тёма банально не переживет? сразу мимо. в лучшем случае отшутится, в худшем — начнет спорить и заявлять, что не такая. что, очевидно, неправда. вариантов остается не так много. — тём, ревную тебя ужасно, — саша хихикает, со спины подходит и на носочках приподнимается, чтобы до уха губами дотянуться и смазано поцеловать. шепнуть туда же: — только одно радует: в баньку не они с тобой пойдут, а я. перевал дятлова, бермудский треугольник, да даже сашины веселые глаза в грустные моменты — все меркнет. ничто не сравнится с этой ее способностью что-то жаркое ляпнуть, за бедро пощупать, сжать, а в следующую секунду умчаться шаровой молнией и спокойно с дедом заговорить. еще одна загадка. тёма обещает до истины достучаться, выяснить природу такого поведения. когда-нибудь попозже, в ближайшем будущем. сейчас бы с красными щеками разобраться.

***

— и победителем становится… — марат башаров продолжает шепотом, отрывая глаза от белоснежного конверта. — …артемида краснова. саковой почти не грустно в тот момент, в готзале, в этой выглаженной рубашке и скромном костюме. где-то глубоко в душе она уже знала итог этого вечера и выше четвертого-третьего места не загадывала, хотя видеть происходящее в чатах певчего и череватых было приятно. да и в самом четвертом месте нисколько тоскливого нет — это все равно знак почета. результат ее работы в сезоне, количество зрительских симпатий. можно было постараться получше и занять строчку повыше? вероятно, да. но что толку об этом переживать, если уже все решено и ничего не поменять? только зря нервы мотать и портить себе настроение. замыкая неровный строй, саша выходит к гостям и фанатам. жмурится от вспышек фотоаппаратов и телефонов, принимает чужие сочувственные речи и ободряющие хлопки по спине. как раз от этого грустью пробирает, от потока бессмысленного мывериливтебятыдолжнабылапобедитьвсекуплено и жалостливых глаз. плечи сами по себе опускаются, сутулятся, и саша позволяет игорю себя обнять. за спиной радостно хохочет тёма, растворившаяся в этой минуте славы целиком и полностью, и саша совсем ее не винит. тёма — очевидная звезда их сезона, амбициозная и эпатажная, с которой стороны на нее ни посмотри. так пусть сияет на этом празднике жизни, упивается долгожданным триумфом и мелькает в толпе с крепко зажатой в изящной ладони синей рукой. она это заслужила. — я больше в это шапито ни ногой, — певчий вздыхает над ухом, огорчившийся даже сильнее, чем сама саша. — ты должна была победить, вообще-то. да как минимум на втором месте оказаться. а они взяли и голосование твое аннулировали! сукины дети они все. я владе скажу, мы каждому тут устроим… чем дольше сакова здесь стоит, тем отчаяннее ей хочется убраться. и дело далеко не в проигрыше — проигрывать саша умеет и делает это достойно, пускай и нехотя. атмосфера давит, со всех сторон возгласы от громких и радостных до тихих и недовольных. пиком кошмарности положения становится заливающаяся слезами поклонница, которую приходится успокаивать. — ну ты чего? — сакова реагирует тут же, поправляет белокурые волосы девочки и глядит на нее сквозь заляпанные стёкла. — ну ты чего плачешь, котик? все хорошо ведь, давай успокаивайся. — я… я за вас… я за вас болела! — и снова рыдает, вытирая соленые от слез щеки. и смех, и грех. саше самой бы поплакать, погоревать, а она девочку-подростка по спинке гладит и убаюкивает, как мама убаюкивает своего малыша. на пару с игорем обнимают и нашептывают всякое, и на улице ко всем остальным обращаются, убеждают, что не о чем грустить. лучше ведь улыбаться, чем глаза попусту сушить. саша не помнит, как она добирается до дома. валится на кровать без задних ног, не переживая о костюме или укладке, и вздыхает тяжело. эмоции смешанные, непонятные. не объяснишь даже, что чувствуешь. у каждого чувства свой цвет характерный есть, и для саковой сейчас все одинаково серое и блеклое. наверное, такой цвет у разочарования. «artemida_red» +1 входящее сообщение саша кое-как вытаскивает телефон из кармана узких брюк и открывает переписку. ого, уже почти четыре утра. artemida_red «я приеду?» alexandrasakova «зачем ты спрашиваешь?» для саши этот вопрос ничего такого под собой не подразумевает. она ведь говорила уже, что рада тёме всегда будет, и тёма просто не могла не запомнить. или все же не запомнила, раз долго печатает и стирает ответ. alexandrasakova «приезжай, конечно» после этого «печатает» меняется на безразличное «онлайн». саша еще с минуту гипнотизирует диалог, ожидает того долгожданного сообщения, но краснова ничего не пишет. исчезает с радаров и появляется только в тг-каналах со сливами, куда уже давным-давно запостили фотографии со съемок. выложили и видео. одно из таких саша открывает и громкость прибавляет зачем-то. такая же мазохистка, как тёма, что каждый выпуск придушивает себя черной вуалью. хотя, это было ясно сразу: она ведь каждый выпуск прокалывала пальцы и орошала собственной кровью монетки. на видео тёму целует в обе щеки ее любимый отец. вполне ожидаемо — насколько саше известно, прохладные отношения у нее лишь с матерью. и даже она приехала на финал, поздравила с победой. для тёмы этот вечер — взрыв сверхновой, и ослепительный свет именно от нее исходит, затмевает всех вокруг. саша устало улыбается, когда на видео тёма радостно прыгает и переходит из рук в руки, будто бы воланчик. — я лягу? тёмин голос звучит не из видео, а из дверного проёма. она, красивая и роскошная по своему обыкновению, топчется в пороге и прижимается плечом к косяку. тоже не думает о внешнем виде, не идет к их общему шкафу и не переодевается, а дожидается легкого кивка кучерявой головы и ложится сбоку, на нагретое сашей место. спустя долгие минуты молчания и разглядывания потолка, сакова все же вздыхает тихонько и говорит: — уже который раз какой-то глупый вопросик задаешь. тебя там где-то головой, что ли, приложили? артемида посмеивается. чувствует, как саша смотрит, как разглядывает подведенные бледно-красным глаза и искусанные губы, и ими же шепчет болезненно откровенное: — думала, не захочешь меня видеть. саша ждет, когда тёма к ней голову повернет, но та упрямо держит глаза прямо и ерзает затылком по кровати. случайно задевает костлявым локтем и руку отодвигает. кажется, вправду переживает. может, об этом она хотела написать? но так и не нашла сил, набрала и стерла, не отправила? впрочем, победителей не судят. — мне, конечно, немножко обидно, но я ведь не стану из-за этого тебя ссанными тряпками из дома гнать. к тому же, все знали, что первое место за тобой. ну а я сделала, что смогла, и слава богу. главное ведь, что показала себя. село свое прославила, замечательно же. пусть к нам городские катаются. может, переедет кто. костлявый локоть саша находит сама, намеренно. обхватывает пальцами, ведет выше, по плечу. слабо тормошит, тянет на себя. сил осталось так мало. — тём, ты хоть ради приличия сделай вид, что слушаешь. тёма не отвечает, но поворачивается наконец. смотрит подолгу, затягивает манящей темнотой карих глаз и ковыряется внутри, в мыслях и чувствах. лезет в голову и мастерски забирается во все потайные уголочки, сметает все в одну большую кучу и остается там, как полноценная хозяйка. саша прикрывает глаза, вздыхает снова. как же она, блять, устала. — сценаристы — идиоты. это первое, что говорит краснова, и почему-то это так сильно смешит. саша хмыкает и откидывает голову назад, ложится себе спокойно. уже можно и макияж до завтра подержать, честно говоря. двигаться не хочется совсем, голова кружится и медленно проваливается куда-то. поначалу кажется, что в сладкую дрёму, но вряд ли сладкая дрёма ощущалась бы как тёмина грудь. — я бы лучше с тобой весь сезон цапалась, чем с этой левиной. так было бы и веселее, и приятнее. и как ты там говорила? «дорогу молодым»? ну вот. — надо было больше на камеру свой характер говнистый показывать, значит. саше не нужно глаза открывать и голову задирать, чтобы увидеть, как артемида глаза закатывает. все эти тёмины демонстративные штучки в черепной коробке отпечатываются кривыми гифками в самом лучшем качестве. — я тут тебя поддерживать пытаюсь, вообще-то. — а сама вздыхаешь, как умирающий лебедь. подушка под головой тяжело вздыхает, поднимая и опуская грудную клетку, и совсем не язвит. — просто… устала очень. на тёме и вправду лица нет. кажется теперь, что все видео со съемок либо придумали, либо сгенерировали очень реалистично, потому что улыбки победительницы не видать. саша гладит худое тёмино запястье и подкалывает беззлобно, как умеет. иначе от красновой душевных разговоров не вытянешь просто, всегда приходится как-то встряхнуть и подпнуть. — да уж. а я-то думала, что ты и тут скакать радостно будешь, хвастаться, — саша по ладони пальцами проводит, чувствует прохладу тёминой кожи. — я тебя прямо не узнаю. — от победы только в первые минуты классно. а потом ощущаешь себя дерьмом. даже на последнем месте не так хреново. краснова пропускает мимо ушей скрипучий сашин смешок и руку осторожно вытягивает. пальцами поддевает дужку очков и на себя их криво надевает. тут же морщится. — пиздец, какое у тебя зрение? все такое мутное. — а ты прищурься. хочу, чтоб видела, как я тут от радости с ума схожу. ура, четвертое место, — посмеивается сакова, на живот переворачиваясь. сама щурится, без очков непривычно. — повезло, что не первое. очки обратно возвращаются, на нос их хозяйке, и саша на локтях приподнимается, чтобы лучше тёмино лицо рассмотреть. она в режиме девушки-загадки живет, похоже, раз глубокими глазами отсвечивает и не отвечает ничего. задумчивая такая. — почему ты так думаешь? артемида недолго с мыслями собирается, находит подходящие слова и отвечает, слабо качая головой. — потому что, когда одерживаешь победу, ты уже задираешь планку и от тебя будут ждать либо такого же крутого результата, либо прыжка выше головы. это угнетает. груз ответственности. это далеко не все, что тёме хочется сказать, и саша это понимает прекрасно. чувствует. — хочешь пожаловаться? — хочу. простынь еще сильнее мнется, когда сакова задницей елозит и усаживается у изголовья кровати. тёма не глупая, смекает сразу и устраивается между разведенных ног, кладет голову на мягкий живот и продолжает почти что обиженно. — из финала какой-то цирк устроили. посмешище просто. сначала эти старперы чуть не передрались, у меня чуть глаза на лоб не вылезли тогда! — у них там, вроде бы, драма своя. ты не знаешь, какая? — неа. но мне кажется, что они трахались. — тоже так думаю. — ежик чуть отросших волос ладошку щекочет, и саша улыбается уголком рта. — ну а потом что приключилось? — а то ты не видела, — тёма голову приподнимает, чтобы на него красноречиво зыркнуть, и обратно опускается. губами задравшейся рубахи касается, пока бормочет. — нашли во мне козла отпущения какого-то. шепсы эти. сначала младшенькая, а потом и старшенькая подсосалась. это нормально вообще? будто бы мне левиной с ее тягой доебаться в готзале не хватило. хронология у тёмы слегка хромает, ведь первой саша с колом пришла, а уже после нее оля. саша тактично рот на замке держит, играет пальцем с серьгой-змеей и слушает внимательно. — ну серьезно! почти каждый готзал! старая, вечно недовольная бабища! — ну-ну, аккуратнее со словами, тём. — да я же не про тебя. ты — взрослая. а она… да пошла она нахер. посыл надоевшей зэчки — точка в лирическом отступлении артемиды. она переворачивается набок, прижимается правой щекой к животу и глаза прикрывает. даже шуточки поганой не выдаст, учитывая их положение. видать, сильно вымоталась. — бедная моя, — саша шутливо сюсюкается, с макушки на затылок переходит, почесывает аккуратно. — всех их, засранок таких, в «битве сильнейших» придется терпеть. — за меня болеть будешь? или за череватую свою? даже уставшая тёма не забывает ревновать и язвить, и это скорее радует, чем раздражает. сакова посмеивается и смотрит на нее, прищурившись. — за себя болеть буду. тёма оживляется резко, промаргивается и пялится непонимающе. от этого взгляда еще смешнее становится. — ну а что? «сильнейших» еще не скоро начнут снимать, так что постараюсь как-нибудь в «реванше» зажечь. а там, глядишь, и первое место будет. конечно, без руки, но хоть так. специально выиграю, чтоб твою боль победительницы прочувствовать. страдалица моя. — ой, да иди ты. больше ни слова тебе не скажу. — это за что мне такие подарки? — ну все, напросилась. крупицы тёминой бодрости уходят на то, чтобы сашу за мягкие бока схватить и над нею нависнуть, сверкнуть якобы сердитыми глазами и горячо пригрозить. — тогда до смерти тебя заболтаю. поняла? — щипает слегка, наклоняется, шепчет в сухие губы: — ебнешься просто. — хомячков не боимся, тём. тёма так и задерживается сверху, обнимает коленками бедра и обещает самое подлое, что только в голову может прийти. старается, выдумывает, а саша с каждого варианта фыркает и смеется. глаза невольно опускаются, потому что рубашка тёмина, ну или кофточка такая интересная, в стороны расходится и грудь почти не держит. око за око, а щипок за щипок. саша пальцами задевает выглядывающий сосок и в одну секунду краснову обезвреживает, смахивает с себя на свободную часть кровати. — бля, — с жалобным стоном тёма на спину приземляется, косится недовольно. — это так низко, у меня слов нет. — прикрылась бы хоть, срамота. тёму нисколько ее разъехавшаяся блуза не смущает. она на мгновение отворачивается, чтоб посмотреть, как ее грудь игриво из-под ткани выглядывает, а затем ухмыляется самодовольно. — не ври, что тебе не нравится, — и еще шире руки расставляет, оголяясь больше. бесстыжая. не вампирка, а дьяволица самая настоящая. — нравится, тём, нравится, — саша не лукавит, отвечает честно. — только давай ты завтра передо мной так покрутишься, а сейчас мы спать ляжем? — ну, технически «завтра» уже наступило… — «завтра» наступит только после крепкого сна. давай-давай, угоманивайся. ворчание тёмы глушит теплое одеяло. зарывается в кокон по самый подбородок, поворачивается спиной, пока саша из-под нее пытается кусок простыни вытащить. рубить начинает сильно, подушка, пусть и теплая, кажется пушистым облачком. тем не менее, саша заговаривает снова. — а ручку ты куда дела? я ее что-то не увидела. краснова отвечает, не оборачиваясь: — в прихожей поставила. на зеркале. — тяжелая? — ну так. а что? подержать хочешь? — немного. край одеяла ниже сползает, на костлявое плечо, ведь тёма все-таки оборачивается и бросает насмешливо: — после крепкого сна, саш. — ну ладно. и в словах саши никакой скрытой манипуляции нет, но тёма, спустя пару минут тишины и борьбы с собой, все-таки идет за трофеем и обзывает сашу манипуляторшей. статуэтка увесистая, наощупь холодная очень, и греть ее приходится своими руками. — может, еще с ней в обнимку спать будешь? — тёма одеяло смахивает и укладывается набок, ладонью щеку подпирая. — ну, она хотя бы молчит и не ерепенится. краснова помалкивает, наблюдает завороженно за тем, как саша свои пальцы к пальцам статуэтки прикладывает, сравнивает размеры. ловит каждую микроэмоцию, каждую морщинку. признает наконец, что переживает, что не хочет, чтобы саша снова о грустном думала, и тишину собой разбавляет. — ее столько людей перемацало, — тёма хмыкает, вечер в голове прокручивая. — особенно эта адская семейка. за малыша сэма обидно. тоже победить хотел, свою правду донести, и в крайней своей дуэли с тёмой сдулся. не сказать, что неожиданно, конечно. саша руку тёме возвращает и кивает на тумбочку у кровати. — не хочу ничего говорить, тём, просто со стороны ваше общение выглядит немного странненьким. — ой, блять, еще одна. я просто скучаю по своей роли старшей сестры, вот и все. — значит, в следующий раз не в мою деревеньку скатаемся, а к тебе в чебоксары. от мысли о еще одной поездке в реброво тёму ощутимо потряхивает, и она еще ближе жмется к сашиной груди. делится одеялом, прячется под ним же опять и вслепую ладонь ищет. с сашей все по-другому, не так, как раньше было. и с сашей ужасно сильно хочется спать в обнимку и за ручки держаться, до розовых соплей и прочей ванильной херни. тёма пальцами по горячей коже кругами водит и думает отчаянно громко. о том, что в этот долгий день выиграла не одну, а две руки: синюю, красивую, напоминающую о своей силе и уверенности, и бесконечно тёплую, мягкую и поддерживающую ее всегда. и почему-то хочется, чтобы саша ее мысли услышала.