Твои шрамы – моя привилегия

      Часы показывают половину пятого утра, когда Уилл решает поставить чайник. Яркий флуоресцентный свет заливает рабочий островок их просторной кухни. Обычно Уилл не любит его, предпочитая более мягкое освещение, но сейчас резкий, почти режущий глаза, свет служит хорошим отвлечением. Уилл пялится на мраморную, вычищенную до блеска столешницу в ожидании, пока в чайнике закипит вода.       Часы показывают тридцать пять минут пятого, когда чайник, наконец, закипает. В сорок минут пятого хлопает входная дверь. Уилл слышит шаги. Намеренно приглушенные, они всё равно звучат громко в тишине квартиры. Звонкое цоканье копыт. — Уилл, — Уилл поворачивает голову, едва заметив движение. Ганнибал стоит в дверном проёме, кажется, слегка удивлённый. Застигнутый врасплох. — Ты не спишь. Что-то случилось? — Ничего, кроме того, что ты пропал на восемнадцать часов, — он надеется скрыть облегчение, но не уверен, что преуспел. — До критической отметки оставалось двадцать минут, Ганнибал. — Знаю, — звучит коротко и быстро. Безэмоционально.       Спокойствие, подобное тёплым морским волнам, только что пришедшее и заполнившее его, мигом схлынуло, оставив после себя холодную пустоту.       Что-то не так.       Уилл щурится в попытке лучше рассмотреть Ганнибала, но тень дверного проёма надёжно скрывает его. Понимая это, Ганнибал делает шаг вперёд и выходит под резкие лучи лампы. Свет играет с его, и без того острыми, чертами лица, делая их ещё более жёсткими, а бледность кожи только усиливает этот эффект. Но единственное, что привлекает внимание Уилла сейчас — порезы. Длинные красные полосы пересекают правую скулу, доходят до губы, но теряют свой след в крови гематомы на ней. Бровь с правой стороны рассечена. Одного взгляда на лицо достаточно, чтобы понять — синяки обеспечены. Вопрос лишь в том, сколько их будет.       Уилл переводит взгляд ниже, на «рабочий» костюм Ганнибала: измятый и грязный, он красноречиво свидетельствует о серьёзной драке. Защитный материал на левом плече и руках разорван, рубашка под ним — тоже. Очевидно, жертва дала отпор. Жёсткий отпор. По спине пробегает дрожь, когда Уилл понимает, что пятно на плече, которое он ранее принял за грязь — это кровь. Кровь Ганнибала.       Сохраняя спокойствие, Уилл открывает ближайший кухонный шкаф и достаёт с нижней полки чёрный полиэтиленовый пакет. — Как закончишь с одеждой, — он протягивает пакет Ганнибалу. — Иди в гостиную. Я принесу аптечку. — Уилл, — начинает Ганнибал, приближаясь. Шаги его твёрдые, голос ровный. Уилл отмечает, как Ганнибал контролирует ситуацию, как держится. Это позволяет надеяться, что всё не так паршиво, как выглядит на первый взгляд. — Здесь нет ничего, с чем не справлюсь я сам, уверяю тебя. Ложись спать, mylimasis.       Но Уилл не намерен слушать. Он продолжает стоять, держа в руке чёртов пакет. Не просто ожидая, чтобы Ганнибал его взял. Настаивая на этом.       Их взгляды сталкиваются в немой борьбе. Ганнибал искренне не хочет утруждать его, но куда больше он не хочет бросать тень на свою силу и достоинство. Не только в глазах Уилла, но и самого себя. Уилл это понимает. Но сейчас ему плевать.       Сейчас, когда речь идёт о здоровье Ганнибала, о возможности быть раскрытыми, после всех тех тревожных часов, полных неизвестности, которые он прождал, блуждая по квартире, Ганнибал может засунуть своё достоинство себе в задницу. Уилл не произносит этого вслух, но ему и не нужно. Взгляд говорит сам за себя.       Ганнибал видит. Ганнибал понимает.       Оба молчат. Кухню наполняет гул промчавшейся редкой машины и пронзительный ор дворовых котов, что устроили драку под окнами. Ганнибал сдаётся и забирает пакет. По тому как еле заметно дёргается его верхняя губа, Уилл догадывается, что именно боль в плече — причина такой уступчивости.       Ганнибал уходит. В ванне начинает журчать вода. Уилл шумно вздыхает, уперев руки в столешницу. Голову раздирает боль усталости от очередной бессонной ночи и злости от упрямства Ганнибала, которое тот показывает в самый неподходящий момент. Будто того, что он исчез было недостаточно.       Покидая кухню, Уилл чувствует дуновение тёплого летнего ветра и аромат свежезаваренного кофе через окно, которое он специально оставляет приоткрытым. Город просыпается…       

***

— Я правда мог справиться сам, — продолжает настаивать Ганнибал. Он устраивается на диване, пока Уилл достаёт и раскладывает всё необходимое на кофейном столике рядом. — Как это случилось? — Уилл игнорирует протесты, полностью сосредоточившись на ранах.       Вблизи они выглядят не так уж плохо, но их количество поражает. За последние несколько лет, проведённых вместе, он видел тело Ганнибала в разном состоянии и с разными травмами, но он не помнит, чтобы их было так много. За один раз. — Он очнулся раньше, чем я рассчитывал, — Ганнибал придвигается ближе. — И очень хотел жить. Случайности случаются. — Дорого же тебе обошлась эта случайность, — Уилл аккуратно берёт Ганнибала за подбородок и осматривает, повернув к свету торшера. — В последний раз, когда я видел тебя таким разукрашенным, ты чуть не вскрыл мне череп.       На последней фразе губы Ганнибала трогает весёлая ухмылка. Уилл чувствует, как крепкие мышцы шеи и плеч расслабляются под его ладонью. Он ловит взгляд Ганнибала: бесстыдный и довольный. Конечно, он помнит. Уилл проводит рукой по его шее, слегка сжимая и царапая кожу, просто потому что может.       К великому везению Ганнибала (кто бы сомневался) рана на плече оказывается не критичной, хотя и самой серьёзной из всех. Уилл начинает с неё и внутренне выдыхает, понимая, что останавливать кровь ему не придётся. Нервы и крупные артерии не задеты. Прекрасно. — Тебя ударили не твоим ножом, — заключает он, проверяя рану на наличие грязи и чего-нибудь инородного. Ничего. — Края другие. Твой нож не оставляет таких следов. Охотничий? — Он самый, — подтверждает Ганнибал и нотки гордости в его голосе приятно ласкают слух Уилла. — Был при нём. — Ты пропустил у него нож? — Как я сказал ранее: случайности случаются. — Слишком много случайностей для одного раза, Ганнибал, — Уилл бросает на него хмурый взгляд, прежде чем взять со стола дезинфицирующий раствор.       Отработанными за годы практики движениями, он промывает рану, а после осушает её салфеткой. Уилл знает, что владеет полным вниманием Ганнибала всё то время, пока мажет края раны антисептиком и специальной мазью, накладывает стерильную повязку и плотно её фиксирует. Ему нравится. Нравится то, что он делает. Несложные и последовательные действия, позволяют ему сдерживать злость, что ураганом бушует сейчас внутри.       Каждый взгляд на рану, каждая мысль о царапинах на лице и руках, рождает дикое желание разорвать на части того, кто их оставил. Того, кто посмел оставить такое на теле Ганнибала. Его Ганнибала. И даже осознание, что виновник мёртв не утешает, а вызывает лишь сожаление о том, что не он лично лишил этого ублюдка жизни. В том, что свинья мертва, Уилл не сомневается. — У нас могут быть проблемы? — Нет, — отвечает Ганнибал с абсолютной уверенностью. Скептически изогнутая бровь Уилла заставляет его улыбнуться. Ему весело. — Ты мне не доверяешь, mylimasis? — Ты принёс трофеи? — Уилл игнорирует последний вопрос. И это, конечно, не остается без внимания. — Я счёл их непригодными. — Как знаешь.       С лицом дела обстоят куда лучше. Три пореза на щеке от ножа и несколько ссадин. Сильнее пострадали губа и бровь, но шрамов не останется, что радует. Уилл не без удовольствия стирает с кожи Ганнибала следы крови и грязи.       Следы, нанесённые чужой уродливой рукой.       Уилл не смотрит Ганнибалу в глаза, но чувствует то, с какой жадностью серый, как сталь, глубокий взгляд, следит за каждым движением его рук. Следит. Запоминает. Наслаждается. Уилл уверен: поймай он сейчас глаза Ганнибала, и они будут полны восхищения, обожания и удовольствия. Всеобъемлющего и эгоистичного. — Ты бы мог быть и поделикатнее, — замечает Ганнибал с притворной обидой на то, как Уилл проводит по брови салфеткой, смоченной раствором. — Что, неужели больно? — учтиво спрашивает Уилл и давит на рану сильнее, проходя по самому чувствительному месту. Свободной рукой он усиливает захват на шее Ганнибала, сжимает её и удерживает, ограничивая его в возможности повернуть голову. — Это хорошо.       Отложив салфетку к другим окровавленным на столе, Уилл уже решает перейти к рукам, но Ганнибал тут же накрывает его ладонь своей и возвращает на место. В чужой хватке нет силы, лишь аккуратность и нежное удерживание: — Уилл, — он медленно ведёт ладонью Уилла по своему виску вниз, а затем ещё ниже, к израненной щеке, прижимая и ласкаясь об неё, точно кот. — Посмотри на меня…       И Уилл смотрит, и мгновенно попадает в ловушку цепких, гипнотических глаз. Он знает, чего они хотят. И он знает, что даст. Но только после того, как его попросят. Правильно попросят.       Не разрывая зрительного контакта, Ганнибал оставляет мягкий поцелуй на внутренней стороне ладони. Второй. Третий. Четвёртый. Уилл дрожит от горячих губ, как они плавно скользят по чувствительной коже ниже и безошибочно находят своё место на точке пульса. Ганнибал блаженно прикрывает глаза, полностью концентрируясь на биении сердца под губами, будто хочет посчитать и впитать в себя каждый удар, запомнить даже самое малейшее изменение. И, несомненно, он чувствует его ускорение.       В момент, когда их взгляды, наконец, снова встречаются, хватка Уилла на шее окончательно слабнет. Уловив это, Ганнибал притягивает его ближе, соприкасаясь лбами. Ловкие пальцы зарываются в его волосы на затылке, сжимают и мнут кудри, массируя кожу головы. Уилл тихо стонет от наслаждения. Уверенное накручивание, то одного, то другого локона на пальцы, расслабляет и он закрывает глаза, полностью отдаваясь на волю ощущений. Приятно. Настолько, что кажется, будто он плавится изнутри. И так каждый чёртов раз. И Ганнибал прекрасно об этом знает.       Вдоволь наигравшись волосами, Ганнибал обхватывает его лицо ладонями, на этот раз крепко удерживая, и в следующие мгновение Уилл чувствует, как горячее дыхание опаляет шрам на лбу. Сухие и тёплые губы целуют огрубевший от времени шрам с такой осторожностью и нежностью, словно ему нет и недели, и он может закровоточить от малейшего прикосновения. По спине бегут мурашки. — Прости меня, — шепчет Ганнибал между короткими поцелуями. Он плавно следует губами по всему шраму, а потом обратно. И начинает заново. — Пожалуйста.       Вот оно.       Заветная просьба выбивает из лёгких Уилла весь воздух. Злость рассеивается, принося облегчение. Уилл вцепляется в запястья Ганнибала, ведёт ниже, лаская и наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи под подушечками пальцев. Уилл ощущает свежие следы царапин, что кривыми линиями изрезают предплечья. Он уверен, что на пальцах остаётся кровь. Он размазывает её. Поглощает. — Через час меня бы здесь уже не было, Ганнибал. — Знаю, — продолжает шептать тот в ответ. По колебанию воздуха на коже, Уилл понимает, что его дыхание сбилось. — Я должен был позвонить. — Ты мог позвонить? — Молчание. — Ты мог. Но не стал. — Не стал. — Признание. — У нас есть правила, Ганнибал, — на этих словах Уилл отстраняется. — И ты их нарушил.       Резким движением он хватает Ганнибала за челюсть, сжимает и заставляет выпрямиться. Ведёт пальцами к щекам, оставляя на коже еле заметные кровавые следы. Ганнибал замирает во внимании. Надменный серый схлёстывается с буйным синим.       Голос Уилла разрезает тишину точным ударом: — Я должен знать, где ты находишься. Должен знать, что ты живой, Ганнибал. Всегда.       Не пожелание. Приказ. — Ты боишься меня потерять?       Ответный удар. Ганнибал наносит его шёпотом, блуждая по лицу Уилла мягким, но внимательным взглядом. Жажда познания пронизывает каждый слог короткого вопроса, а привычная ровность и непоколебимое спокойствие его голоса обволакивают подобно тёплым водам. Но воды эти обманчивы, и могут утащить на дно в любой момент. Уилл знает о них, как никто другой. — Я бы нашёл тебя.       Он сопротивляется, рассекает гибкие морские волны резкими движениями, в отчаянных попытках остаться на плаву. Нос наполняет запах морской соли. В ушах шумит. Течение усиливается. — Я спрашиваю не об этом.       Рука с челюсти исчезает также быстро, как появилась.        Он расслабляется, прекращая попытки борьбы. Всецело отдавая себя на милость собственнических морских глубин. Все ощущения меркнут. На место им приходит тяжесть. Он чувствует, как тёмные воды смыкаются у него над головой. Он тонет. — Да.       Признавать этот факт с каждым разом всё сложнее. Даже самому себе. Признавать насколько сильны и властны над ним эти чувства и как глубоко они смогли пустить корни в его душе. Чувство тревоги за близкого человека. Желание позаботиться. Потребность контролировать. И страх потерять. И как бы Уилл не старался не придавать этому большого значения, истина проста и жестока в своей абсолютности — он действительно до безумия боится потерять Ганнибала. — Именно то, что я и хотел услышать, — Ганнибал снова прислоняется ко лбу Уилла своим. Горячее дыхание трогает его губы. Одной рукой Ганнибал проводит по щеке, любовно оглаживая ещё один памятный шрам, второй — перебирает завитки за ухом. — Я обещаю, такого больше не повторится.       Толчок. Он снова на поверхности, жадно глотает ртом воздух. Воды сами вытолкнули его, не желая забирать, но желая покрывать собой каждую его часть. Желая удерживать и направлять. — Можно подумать, ты не знал, — Уилл фыркает, но льнёт к тёплой ладони, этим действием возвращая и подчиняя себе покачнувшуюся воображением реальность. — Знать — это одно. Услышать — совсем другое. — Дело не только в том, что я волновался, Ганнибал… — Для меня, — перебивает Ганнибал. — это превыше всего. — Не в том, на сколько ты ушёл. Отсутствие связи — вот что важно. Это может обернуться проблемами. А проблемы нам нахрен не нужны. И мы оба знаем, что ты это знаешь. Так, какого чёрта, Ганнибал?! По тому, как тихо ты вошёл, понятно, что ты не хотел создавать лишний шум. Ты не ожидал, что я тебя дождусь. Значит, реакция моя тебя не интересовала. Неужели ты реально думал, что я лягу спать?! — Ты очень плохо спишь последние дни, Уилл. Не отрицай, — предупреждает Ганнибал, как только замечает, как Уилл недовольно кривится. — Ты вымотан и мог заснуть. Допуская это, мне бы не хотелось тревожить тебя одним коротким звонком. — То был важный звонок, Ганнибал. — Сейчас я это понимаю, но тогда моим единственным желанием было сохранить твой сон. Забота, вот и весь мой замысел, Уилл. Однако, — пальцы в завитках волос ощутимо сжимаются, вынуждая Уилла сильнее задрать голову. — Я рад, что всё вышло именно так. Должен признать, что нахожу твою реакцию чертовски привлекательной. — Ну и, моя реакция стоит того, чтобы забивать хуй на правила безопасности, которые мы вместе установили? — Да. — Ответ, над которым не думают. Очевидность которого не подлежит сомнению. — Любая, она стоит всего, mylimasis. Любых правил. Всегда.       Уилл вздыхает, понимая, что говорить что-либо просто нет смысла. Да он и не знает, что сказать. Все слова вместе со злостью ушли, как вода в песок, оставив после себе лишь приятную, полную парадоксального тепла пустоту. Сейчас Ганнибал держит его в объятиях, согревает кожу своим дыханием, и это единственное, на чём хочется заострить внимание. Просто раствориться в моменте. — Но, я повторю, — на этих словах Ганнибал ведёт кончиком носа по его виску и оставляет на нём лёгкий поцелуй, а после склоняется прямо к уху. — Больше такого не будет. Если тебе так важно знать где я, ты будешь знать. — На меньшее я и не рассчитывал, — иронично замечает Уилл. И добавляет уже серьёзно: — Я не шучу, Ганнибал. Пропадёшь без звонка ещё раз, не жди мирных разговоров.       Даже не видя выражение лица Ганнибала, Уилл знает, что его слова услышаны. — А теперь, дай мне закончить с руками. — Моим рукам можно найти иное применение, — уверенный и абсолютно довольный, Ганнибал ведёт ладонью по спине Уилла, через тонкую рубашку призывно оглаживая каждый выступающий позвонок, и останавливается на пояснице. Другой рукой он опускается к ключицам. — Что скажешь?       Размеренными круговыми движениями, руки Ганнибала приятно согревают кожу во всех местах сразу. Дразнят. — Сначала царапины, — твёрдо и безоговорочно.       Ганнибал позволяет себе посмаковать момент, что пропитан сладким откровением и тишиной летнего утра, прежде чем отстраняется и протягивает обе руки. Уиллу льстит этот жест. Покорность и предоставление себя. Ему.       Уилл любит руки Ганнибала. Мощные, наполненные силой дикого зверя, они не лишены внешнего изящества, что присуще аристократам и творцам. Любит бледную кожу, ещё не успевшую пострадать от здешнего южного солнца, и просвечиваемые через неё ветвистые линии вен на внутренней стороне предплечий. Любит изгибы мышц и то, как они ощущаются под его пальцами. Уилл любит, как пахнут руки Ганнибала. Запах специй или свежей зелени. Запах чужой крови или его собственный, в моменты особой разгорячённости, неважно. Руки Ганнибала всегда пахнут по-особому, и Уилл помнит каждый из этих запахов. Но больше самих рук, он любит шрамы на них.       Два шрама, оставленные Уиллом, руками Мэтью.       Побелевшие сейчас, они разрезают уродливой линией гладкую кожу предплечий. Уилл проводит по одному из них кончиками пальцев. Кожа под ними грубая, а откровенно кривые контуры цепляют глаз. Идеально. Ганнибал специально оставил их такими. Сохранил первозданную форму, не пытался сделать их менее заметными и более эстетичными.       «Они — твои. И они прекрасны в своей природе», — сказал он Уиллу однажды. — «С моей стороны было бы непростительной грубостью пытаться как-то скрыть или изменить это».       Вокруг столь величественных шрамов свежие порезы выглядят откровенно убого и в высшей степени оскорбительно. Уилл обрабатывает их с твёрдым намерением сделать всё, чтобы они исчезли как можно быстрее. — От них не останется и следа, — констатирует он, больше для себя, чем для Ганнибала, напоследок касаясь последнего обработанного пореза. — Тебе так важно, чтобы они исчезли? — Разумеется. Оставлять шрамы на твоём теле — моя привилегия. — Уилл на мгновение отрывается от рук Ганнибала. Смотрит на него, чуть наклонив голову в бок. — Теперь только так.       Ганнибал по-прежнему сидит неподвижно, но прерывистый вдох выдаёт его возбуждение. Он с интересом ловит каждое слово. Уилл снова обращается к шрамам: — Знаешь, иногда, мне хочется их вскрыть. Самому, — говорит он, надавливая на шрамы большими пальцами. Уилл с силой проходится по ним, ощупывает, борясь с желанием запустить ногти. — Разорвать кожу медленно, точно по линии. Наблюдать, как струйки твоей крови бегут потоком, стремительно заполняя открывшееся пространство, и неуклонно стекают вниз, пятная собой безупречно чистый ковёр. Или простынь. Или кафель. Чувствовать твою жизнь в каждой капле, и понимать, что… — Она принадлежит тебе. И зависит от тебя, — заканчивает за него Ганнибал. Его голос дрожит, полный тёмного звериного восторга, который он и не пытается скрыть. — Это правда. И ты можешь сделать это когда захочешь, Уилл. Достаточно лишь попросить. — Знаю. Именно знание этого и сдерживает меня.       Повинуясь непреодолимому порыву, Уилл склоняется над шрамами и касается их губами в мягкой ласке. Он довольно улыбается между поцелуями, от ощущения мурашек на коже, что сейчас пахнет едкими антисептическими средствами. До ушей доносится то, как резко Ганнибал втягивает носом воздух. Уилл тянет его руки к себе, в отчаянной потребности быть ещё ближе, припасть лицом к шрамам, что хранят в себе слишком много личных обид, боли и откровений, вдыхать запах Ганнибала и чувствовать своей кожей все неровности собственных отметин. Он целует каждый шрам, стараясь выразить всю свою любовь, признательность и страсть.       В воцарившейся тишине текут минуты. Они наполнены размеренным дыханием и тиканьем настенных часов. Когда Уилл поднимает голову, то сразу встречается взглядом с Ганнибалом. Тот молчит, по-прежнему не двигаясь. Первые лучи утреннего солнца, что таки смогли проскользнуть сквозь щель в занавеске, играют на его лице мелкими пятнышками, подчёркивая свежие раны и блеск серых глаз. Блеск, который Уилл так любит. Блеск лучше любых слов говорящий, что замысел удался. — Пойдём спать, дорогой, — Ганнибал нехотя высвобождает свои руки, но лишь за тем, чтобы уже самому обхватить руки Уилла, заключая их в кокон из ладоней. — Ночь была тяжёлой для нас обоих. — Ты иди. Мне не хочется. Ганнибал, — тут же продолжает Уилл, едва тот собирается возразить. — Дорогой, серьёзно. Я залил в себя по меньшей мере пять чашек кофе. Но ты не переживай, я днём прилягу и досплю.       Ничем не прикрытая ложь. — Что собираешься делать? — Ганнибал проглатывает своё очевидное недовольство. Не говоря о лжи. Уилл списывает это на усталость. — Буду здесь. Может, почитаю что-нибудь. — Тогда, с твоего позволения, и я устроюсь здесь. Принесёшь плед?       Уилл молча кивает и поднимается на ноги. Спина и поясница предательски ноют от длительного пребывания в одной позе. Когда он возвращается, аптечка оказывается собрана, всё лишнее убрано, а сам Ганнибал уже устроился на диване, подкладывая себе под голову небольшую подушку. Уилл накрывает его лёгким пледом, тщательно укутывая ноги. Его муж — вечная мерзля, хотя и делает вид, что это не так. — Шея твоя не скажет тебе спасибо, — замечает Уилл с ухмылкой, кивая на подушку. — Как и спина. — Оправданная жертва, чтобы послушать, как ты читаешь мне вслух, — с улыбкой отвечает Ганнибал и укладывается на бок.       Кресло стоит рядом, и он может спокойно наблюдать за Уиллом с дивана. Взяв наугад с одной из книжных полок томик какой-то английской поэзии, хрен знает какого года, Уилл садится в кресло. Не успевает он закончить и предложения, как его, тактично, перебивает Ганнибал. Голос его тихий, чуть отдаёт хрипотцой: — Разбуди меня пораньше, пожалуйста. Не хочу сбивать режим. — О, думаю, в этом нет необходимости, — смеется Уилл. — Сам проснёшься.       Ганнибал непонимающе хмурится, явно зависая, но в следующий момент лицо его озаряет понимание. Милое зрелище. — Азан… Да, его трудно не услышать, — с досадой соглашается он, потирая переносицу. — Кажется, снять квартиру в такой близости к мечети было не самым лучшим решением. — Кто ж знал, — Уилл пожимает плечами. — При всём уважении к чужой вере, я не могу к этому привыкнуть. — И всё-таки, в этом есть своё очарование, — замечает Ганнибал. — Хороший способ погружения в культуру, что так отлична от нашей. — Угу, особенно в четыре утра. Я оценил. — Твои проблемы со сном от этого? — Нет. Вернее, не знаю, — Уилл замечает тревогу в родных глазах. — Быть может, дело в климате. — Как бы там ни было, мы можем уехать в любой момент, mylimasis.       Уилл молчит. Он прекрасно об этом знает. А также он знает, что Ганнибал давно хотел на юг. Полюбоваться красотами Золотого Рога и прикоснуться к истории другой страны. Посмотреть древнюю архитектуру и поесть экзотических восточных блюд. Ну, и не только поесть. Они приехали в Стамбул на отдых, и Уиллу не хотелось заканчивать его досрочно, только потому что погода и некоторые особенности жизни потомков Османов не пришлись ему по душе. Он может и хочет порадовать супруга. Он решает пойти на компромисс. — Уилл? — Очевидно, молчание затянулось. — Останемся до осени, если всё будет спокойно. Но не дольше, хорошо? — Конечно, — губы Ганнибала трогает нежная улыбка. Признательность. — Обещаю, осень встретим где-нибудь подальше от юга. Возможно, Северная Европа? Норвегия. Финляндия. Швеция. — Леса. Горы. Снег. Есть над чем подумать. — Сочту такой ответ за положительный. — Оба улыбаются.       Ганнибал замолкает, и Уилл возобновляет чтение. Вскоре содержание разочаровывает, но он продолжает читать, уже для Ганнибала, и концентрируется исключительно на процессе. Звучание голоса, его тембр и скорость.       Уилл то и дело поглядывает на Ганнибала. Наблюдать за ним оказывается куда более интересным занятием. Его поза, и то, с каким комфортом он раскинулся на диване. Еле заметные движения груди, когда он расслаблен. Его ровное дыхание и спокойное лицо. Спящий Ганнибал — существо безмятежное и абсолютно очаровательное. Та метаморфоза, наблюдать которую может исключительно Уилл.       Спустя десять стихов и сорок страниц, Уилл закрывает книгу. Осторожно встает и поправляет занавеску, чтобы свет попадал в комнату с другой стороны от дивана. Проверяет закрыто ли окно. Край пледа свисает с дивана на пол, и Уилл аккуратно укладывает его. Он уже хочет выйти, когда чувствует прикосновение тёплой ладони.       Ганнибал смотрит на него сонными, бесконечно влюблёнными глазами. Нежно обхватывает запястье. Тихое, но уверенное «Seni seviyorum, sevgilim» слетает с губ Ганнибала с такой лёгкостью, будто турецкий его второй язык. Впрочем, сей факт Уилла уже даже не удивляет. У Ганнибала особый талант к освоению языков. Полиглот, чёрт бы его разодрал!       Уилл не может сдержать улыбку. Эту фразу он знает. Просто потому что эту фразу, равно как и ответ на неё, знает каждый, даже самый плохо говорящий турист (коим Уилл, откровенно говоря, и является). Ему требуется около минуты, чтобы вспомнить и выстроить в памяти нужный порядок слов. — Ben de seni, — произносит Уилл медленно, на ломаном турецком, точно зная, что искренность компенсирует любые возможные ошибки. — Hem de çok.       Ганнибал улыбается, и Уилл понимает, что не ошибся. Ни в чём.