Часть 10. Один
7 февраля 2025 г., 12:00
Может, он уже просто умирает? Так быстро жизнь закончилась, в тринадцать лет, не маловато ли? Каждый стук колеса экипажа отдавался где-то в пустой кружащейся голове, и к горлу подкатывало таким недавним завтраком, о котором мечталось столько дней. И рубашка эта на шею давит, хотя, вроде бы, пять минут назад и не давила. Перед глазами поплыла то ли уже так хорошо знакомая бесконечная дорога, то ли в принципе весь мир. Екатерина вовремя подняла взгляд на позеленевшего Вадима и встрепенулась, толкая сидящего с ней на одной стороне сидений Ивана.
— Тебе плохо? Укачивает? — девушка одним движением достала волшебную палочку и распахнула ей небольшую часть окна, которая этому поддавалась. Холодный ветер подул Вадиму прямо в обескровленное лицо, и глоток воздуха будто вернул его с того света, но лишь затем, чтобы к горлу подкатило с новой силой. — Надо останавливаться, — сама себе пробурчала под нос Катя и обернулась, чтобы отодвинуть шторку и достучаться до возницы.
— Да мы едем всего пятнадцать минут, нам ещё неделю по кочкам трястись! — Иван возмутился, но понял, что лучше бы им остановиться, чем лицезреть то, что вполне сейчас может произойти, судя по тому, как Вадим резким движением закрыл себе рот рукой, а глаза его на секунду выкатились из орбит. — Эй, да остановитесь вы уже, его же на меня вывернет!
Карета замерла, её тряхнуло, Вадим почувствовал, что осталось ему действительно недолго. Движением палочки Екатерина распахнула дверь в экипаж, чтобы мальчишка выскочил наружу, но Вадим каким-то невероятным усилием воли подавил самый сильный позыв и обессиленно откинулся на спинку мягкой лавочки, пытаясь отдышаться. Минута прошла в полной тишине, только лошади ржали и пытались двинуться дальше, но им этого сделать не давали. Потом Екатерина плавно закрыла дверь и посмотрела мальчишке в подёрнувшиеся мутной плёнкой глаза и как-то странно кивнула, будто спрашивая: «мы можем ехать дальше?». Вадим не был уверен, что сможет ответить, потому что сталкивался с таким практически в первый раз и не мог точно сказать, что будет дальше. Но теперь он запомнил, что это называется «укачивает», и его точно укачивает, да ещё как.
Время тянулось просто катастрофически медленно, и Вадим уже, кажется, был готов за каретой пешком идти, чтобы его не мутило, но глаза у него быстро сомкнулись, и он, убаюканный стуком колёс, погрузился в полудрёму, когда ещё есть силы слушать, но сил ответить точно не осталось. Только слушать негромкие голоса.
— Оставим его маме? — Иван, видимо, обращался к Екатерине, та медленно вдохнула и, то ли кивнула, то ли наоборот помотала головой, Вадим был слишком разморен дорогой, сытным завтраком, приятной на ощупь тканью одежды и теплом кареты, чтобы открывать глаза и смотреть. — Почему?
— Нет, я бы, конечно, очень хотела оставить тебе на воспитание ребёнка, чтобы ответственность в тебе проснулась, но, боюсь, она из спячки выйдет чуть позднее, чем мальчик заметит, что у тебя в квартире из еды только коньяк, а морить его снова голодом или спаивать в мои планы точно не входит.
— Семнадцать уже почти, сказал же, можно начать приучать потихоньку к прекрасному, — Ваня хмыкнул, но тут же ойкнул, должно быть, получив тычок в бок.
— Тебя бы кто сначала к прекрасному приучил, — Катя фыркнула и на пару мгновений замолчала. Вадим буквально почувствовал, что на него пристально смотрят. — Воробушек такой, ну какие ему семнадцать? Разве что всю жизнь недоедал, бедняга, тогда поверю. Но, вполне возможно, что так оно и было. В бедных семьях редко бывает мало детей, а в зажиточных много, странно это всё. Мне-то с тобой проблем по горло, а если бы таких, как ты пять у меня младших было, да я бы с ума сошла.
— Я с тобой одной уже сошёл, — прошипел Иван. Он явно понимал, что получит, но воздержаться от комментария не мог, слишком уж свербило. — Может, Олег потому такой в своём уме, как не каждый может, потому что в семье один вырос. А этот мальчишка… да вроде пухленький, вряд ли всю жизнь не кормили.
После этих слов Вадим почувствовал, как у него начали краснеть уши. Вся его несуразная легенда трещит по швам, с самого первого вранья и вплоть до этого момента, но почему-то он всё ещё здесь, в этой трясущейся по кочкам карете, а не под мостом Орыни и не в порту Звельска.
— Может он с голоду уже опух, откуда ты знаешь? А у Олега я обязательно спрошу, как доедем, может, станешь самым ответственным учеником за всю его карьеру, — Екатерина протянула это вроде по-доброму, но было понятно, что на самом деле нет.
Такими разговорами всё ехали и ехали дальше, Вадим дороги вообще особо не запомнил, слишком уж плохо он себя в ней чувствовал. Вечером остановились у какого-то, кажется, постоялого двора, но мальчишка и так проспал весь день, так что в пространстве потерялся и как уже далеко они от города не понял. Было только ясно по виду гостиницы из окна дилижанса, что она не для каждого путника, и вряд ли ему когда-либо в жизни приходилось спать на таких кроватях. Там один матрас был дороже, чем вся его жизнь.
— Нам скажут, что мы украли ребёнка, если его документы попросят, — кинул очевидно в шутку Иван, вылезая из экипажа, но Вадима это заставило застыть на месте на секунду, сердце ёкнуло. Он сам себя украл, если можно было так выразиться. И, если кто-то об этом узнает, ему не поздоровится, хотя ему уже, но тут всё равно будет больнее.
Однако никаких проблем не возникло. Екатерина заплатила явно большее количество денег, чем Вадим изначально унёс из дома с расчётом на месяца вперёд, пускай получилось сильно меньше, и ей вручили три ключа. Когда один из них почему-то оказался у Вадима в руках, он даже этого не сразу понял. Отдельная комната? Последний раз у него была отдельная комната примерно в пять лет, тогда первый из младших братьев только родился, и с тех пор такого никогда с ним не случалось.
— Мы завтра выедем пораньше, поэтому, хоть ты и поспал в карете, выспись всё равно, не засиживайся, хотелось бы через три-четыре дня уже доехать. Достань сейчас вещи все свои, их за ночь перестирают, отнеси вниз прачкам, и сумку саму тоже, зашьют, — и дверь в одну из спален на втором этаже закрылась, Вадим остался в ней один в полной тишине.
Спальня с одной кроватью, его собственная, пускай лишь на одну ночь, никогда он о таком даже не думал. А в зеркале на дверце шкафа вроде и он отражается в свете свечей, но и другой при этом совсем мальчишка. Голод и стресс своё дело сделали, даже за такой короткий срок как пара недель. Всё ещё, как выразился Иван, «пухленький», но раньше та рубашка, что на нём сейчас, не сошлась бы вовсе, а теперь как будто бы и неплохо смотрится, только глаза почему-то пустые стали, и взгляд очень жалостливый, как у щенка голодного, а ведь есть и правда снова хотелось, но… может, он и потерпит, если это поможет ему стать таким, каким ему всегда хотелось видеть себя в зеркале.
От этой мысли стало не по себе, Вадим тряхнул головой и наконец отвёл от зеркала взгляд. Ему сказали перебрать вещи и отнести их в прачечную, так он и сделает. Среди грязной одежды уже в самом низу сумки мальчишка нашёл и осторожно достал газетные вырезки, которые трепетно хранил столько лет и забрал с собой. Статичное красивое лицо царевича, чёрно-белые глаза, смотрящие сквозь, но при этом прямо в душу. Вадим осторожно отложил их под подушку до утра, пока сумка будет чиниться, потом снова спрячет в самый низ, чтобы никто не видел.
Там же, на самом дне, обнаружилась ветка, которую Вадим зачем-то засунул в сумку, когда бежал из Звельска в ночи. Решил тогда, в панике и диком разуме, что это будет ему палочкой, когда придёт время. Сейчас казалось уже смешно, но выбросить рука не поднималась. Всё, что у него из мест, близких к дому осталось, это ветка. Было бы забавно, если бы не было грустно.
Вадим печально быстро улыбнулся, но потом лишь поджал губы, глаза увлажнились. Домой хотелось, а он уезжал всё дальше и дальше, сам не знал, куда. Куда дорога вела, туда его и везли. Душа тянула обратно по тракту, но лишь её силы было недостаточно, чтобы вернуться. Лучше бы он, наверное, просто бы исчез, не доставлял никому неудобств.
Тяжело вздохнув, мальчишка засунул обратно в сумку все грязные вещи и подхватил её за целую лямку, чтобы отнести вниз. Скользнул взглядом по всё тому же зеркалу на дверце шкафа и не сдержал резкого крика, выпустил сумку из рук, из неё всё посыпалось на пол, да и сам Вадим посыпался, упал с громким треском, совпавшим со звуком распахнувшийся и двинувшей по стенам двери. Встревоженная Екатерина быстро оглядела комнату и нахмурилась, никого в ней не обнаружив.
Подняться Вадиму было крайне сложно, потому что скоординироваться в пространстве, когда ты не видишь даже самого себя, было всё равно, что в темноте по углам тыкаться. Мальчик протянул руку к, как ему казалось, дверце шкафа, но не нащупал её, полетел носом вниз, не сумев опереться. Катя тем временем вошла в комнату и стала медленно озираться по сторонам, в надежде хоть кого-то в ней найти. Подошла к окну, минуя шкаф и опасливо выглянула из него, вдруг вывалился? Только когда у небольшого столика в углу ни с того ни с сего свалился стул, девушка медленно и облегчённо выдохнула оборачиваясь.
— Опять прячешься, Светлячок, ну-ну, — она хмыкнула, наблюдая за тем, как стул осторожно встаёт на место, будто сам, но вот проходит секунда, другая, и возле него уже стоит перепуганный Вадим, до побеления вцепившийся в бархатную спинку пальцев. Как только Вадим понял, что снова видит сам себя, он в панике схватил себя ладонью за ладонь, чтобы ни одна из них больше не исчезала, Катя засмеялась, не стесняясь. — Не учил тебя никто, оно и видно. Ну ничего, я и тебя Олегу сдам, он тоже Светлячок. Проведёт тебе пару практических занятий из курса Восточной Академии, может, тебе и пригодится. Ваню тебе назначать в учителя чревато последствиями, вероятно травматическими, да и уедет он работать скоро дальше, а пока лето, наверное, и правда тебя сдам, тебе уж точно будет полезно, а Олега я и не спрашивала, куда он денется? — девушка прыснула, закончив свой монолог, из которого Вадим уловил не так много, как было бы ему положено. Услышал только заветное «Восточная Академия» и опять это неприятное слуху слово. «Светлячок».
— А можно мне какое-то другое прозвище? Пожалуйста, — последнее слово Вадим добавил очень нервно и испуганно, увидев, как Екатерина дёрнула бровями, явно что-то не поняв.
— А что, у вас по-другому магов света называют? В Ельнях все «Светлячки» говорят, а здесь не так? — на это Вадиму ответить было нечего, он только глазами хлопал, пытаясь понять, какое отношение к магам света имеет конкретно он. Всё, что он про них слышал, это то, что магии света научиться сложно, она обычно либо есть, либо нет, и с этим уже не поделать ничего, в отличие от всех других видов колдовства. В любом случае в магические подробности он не вдавался никогда, интересуясь лишь поверхностно, и то только магией огня, — Ну что ж, не нравится «Светлячок», будешь «домовёнок», хочешь? Или… тебя же Вадим зовут, ну вот, будешь какой-нибудь «Вадюсик», нравится?
Вадим тут же неосознанно скривился, Екатерина расхохоталась. Достала из-за пояса палочку и поманила ей упавшую на пол сумку. Вещи вернулись в неё, сумка вылетела в коридор и, должно быть, сама направилась в прачечную.
— Меня давно никто так не смешил, а у тебя получается, очень даже. Жаль, что нельзя тебя с собой возить по работе. Думаю, во-первых, это незаконно, а, во-вторых, долго ты, видимо, по каретам не протянешь, — девушка хихикнула и махнула рукой в сторону коридора. — Пойдём, ужинать пора, ты и так обед проспал.
На лестнице на первый этаж их догнал Иван с каким-то письмом в руках, видимо, собирался отправить после еды. Екатерина отобрала конверт и раскрыла его, доставая лист, чтобы вычитать за братом все неподходящие конструкции. Судя по тому взгляду, которым девушка после прочтения одарила Ваню, их там было предостаточно.
— «Везём тебе нахлебника», Вань, ты с головой со своей когда подружишься? Или вы окончательно расстались и друзьями решили не оставаться? «Есть вероятность, что он тебя разорит», — Ивану наступили каблуком на ногу, он слетел с последней ступеньки и чудом удержал равновесие. — Я предупреждаю, если завтра тебя найдут в постели мёртвым, я не буду возбуждать дело, скажу, что несчастный случай.
— Единственное, что, или вернее кого, хотят тут спорно, ты возбуждаешь в этой жизни, это Олега, поэтому я не удивлён.
Вадим, идущий рядом, поперхнулся воздухом, смущённо отвёл взгляд, так как слышать чего-то подобного в целом был не должен. Катя в лице не изменилась, но, оставшись на последних ступенях, со всей силы пнула Ваню сапогом по причинному месту. В этот раз падения избежать не удалось.
Перед Вадимом поставили миску с рагу, но почему-то брать в руки ложку он не спешил, хотя пахло очень даже вкусно. Он посмотрел на свою правую ладонь и манжет рубашки, застёгнутый на запястье впритык. Пуговица слегка давила, вовсе не больно, но это ощущение тесноты будто сковало его. Да, и рубашка была скорее женская, и изначально размер был не его, но… Вадим поковырялся в еде ложкой, повозил её по тарелке, зачерпнул немного, но в рот так и не положил, голод приглушил водой. После того, как он понял, что действительно может что-то сделать: убежать, украсть, исчезнуть, а не просто сидеть и мечтать, действовать дальше стало проще. Стало проще себе что-то разрешить и запретить. И в этом случае тоже. Спать ложился мальчишка в странном настроении. Впервые за столько дней его встретила мягкая кровать, и был он в комнате совсем один, но это и угнетало. Он такого не заслужил, он заслужил лишь вернуться домой и отработать, замолить все свои прегрешения и ошибки. Убежал, украл, наврал, и где же его наказание за это? Он сам себе наказание, голодное по собственной воле и засыпающее в смятении и тихих, как летний вечер за окном, слезах. Лучше бы он исчез.
Утром Вадим проснулся рано и сам, что с ним случалось дома редко. То ли выспался ещё вчера днём, то ли мучало что-то, застрявшее в груди и тянувшее куда-то, скорее всего домой. За окном ластился туман, по дороге мимо проехала затерявшаяся в белой пелене карета. Тишина и покой, которые всегда были желанны, но сейчас оказались слишком страшными, чтобы оставаться с ними наедине.
Сумка висела на ручке двери, все вещи были выстираны, зашиты в порванных местах, поглажены и лежали на тумбочке в углу. Должно быть, когда Вадим ещё метался между сном и явью, кто-то принёс его одежду. И от неё пахло уже каким-то мылом, которым её отстирывали от грязи и пыли всю ночь, а не домом. Осторожным движением, чтобы не помять, Вадим достал из-под подушки тёплые вырезки из газет и положил их на дно сумки, быстрым взглядом скользнув по неподвижному лицу на странице. Уголки губ дрогнули в полуулыбке, хоть что-то может его сегодня успокоить и порадовать.
На комоде у кровати осталась лежать ветка, почему-то так оберегаемая чем-то жгучим внутри. Но как бы Вадим ей ни махал, ничего не происходило, а то, что Екатерина называла «магией света», происходило каждый раз само собой без его контроля, и разве это магия тогда? Он думал, что магия — это дар, это символ, это путь к мечте. И, что если она есть, то этим всё сказано, а она какая-то странная, ему неподвластная и бестолковая. С таким ему точно в Восточной Академии делать нечего, и все годы ожидания и предвкушения невероятной эйфории от первых магических искр на его руках оказались ничем, пустотой. Никакой радости колдовство ему не принесло, потому что особенным его никто здесь не считал. Была бы рядом Лариса или мама хотя бы, как они были бы за него рады, как хвалили бы и восхищались магу в семье. А здесь он просто «Светлячок», которого ещё учить и учить. Они, жандармы, таких сотни видели, они из Восточной Академии выпустились, там таких вообще не учится, потому что дурачков не берут. И когда восхититься некому, то вот он уже и не «избранный», который «точно-точно всего добьётся», а опять лишь Вадим. Каким и был всегда до этого, просто теперь умеющий исчезать, чего и боялся больше всего. Исчезнуть.
В дверь постучали, Вадим поспешно спрятал ветку под одеяло и обернулся на тихий скрип. В комнату заглянула Екатерина, увидела, что мальчишка уже проснулся, и довольно кивнула.
— Позавтракаем и поедем, — сказала она, и дверь снова закрылась с тем же скрипом.
Завтракать хотелось, даже слишком, но выходить из комнаты Вадим не спешил. Может, всё из-за того же вчерашнего чувства за ужином, а, может, потому что помнил, как плохо ему было в карете, и лишиться только что съеденной еды подобным способом он не хотел. В любом случае по лестнице мальчишка стал спускаться, только когда Екатерина уже пинками подгоняла Ивана, несущего в руках все чемоданы сестры, что было сделать одному за раз проблематично.
В экипаже сели, как и вчера, за окнами снова замелькали сосны и ели, но Вадима эти пейзажи уже не интересовали, к тому же его снова начало мутить. И ехать предстояло долго и скучно, как и вся его жизнь.
***
— …Мама скажет, что мы его голодом заморили, — голос Ивана слышался сквозь сон, к которому Вадим за эту неделю поездки уже привык, потому что только во сне он не чувствовал тошноты и разъедающего изнутри беспокойства. Как там мама с папой? Как Лариса? Как остальные младшие? Он из дома ушёл с месяц назад, совсем скоро у него день рождения, а ведь лето всегда раньше тянулось так нудно и медленно, а в этом году пролетело, как всё тот же сон. И каждый раз, когда он просыпался в карете или на постоялом дворе, надеялся, что проснётся дома. Ни разу ещё это желание не исполнилось. — Не «мы», а «ты», — поправила брата Екатерина, а сама тяжело вздохнула, видимо, при этом глядя на Вадима. — А что я могу поделать с тем, что он не ест, не пьёт, только смотрит глазёнками своими и блюёт на поворотах? Мне кажется, мы пешком дошли бы быстрее, чем едем сейчас. — Скажем матушке врачу его показать, — только и ответила на это Катя. — Пока бродил один небось и нацеплял чего, что лечить теперь надо, бедняга. — Я матушке писал, что он пухленький, а от него теперь вообще почти ничего не осталось. Она же мне будет говорить, что я его не кормил, а он сам не ел, мне что, надо было в него силой запихивать? — Иван всё бесновался, но Вадима это уже мало трогало, за неделю он понял, что, кажется, жандарм ведёт себя так по абсолютно любому поводу. Любит повозмущаться. Много ест — плохо. Ничего не ест — плохо. — Вань, полчаса, и всё ты сам ей объяснишь. От этих слов Вадим открыл глаза и сел ровнее, чтобы выглянуть в окно. Ещё пару мгновений маячили всё те же сосны и ели, но вот вдоль дороги выросла деревня, к ней тоже вела дорога, разделявшая деревню пополам. Узкая и ухабистая, куда сворачивали с одного из ответвлений центрального тракта. В деревню экипаж и свернул. — О, проснулся, отлично, как раз скоро приедем, — Катя подметила подскочившего Вадима и тоже выглянула в окно, куда мальчишка заинтересованно смотрел. — Это Аксаковка, наша деревня главная почти у нашей усадьбы. Во владении матушки ещё несколько есть, но они дальше немного и меньше. Целыми деревнями владеть, да у его родителей дом-то один еле во владении держался, а тут деревни, да ещё и усадьба. Такого богатства Вадим себе вообразить не мог, а, если и мечтал когда о состоянии, то представлял его исключительно деньгами, а не имуществом и рабочей силой. Сам он был жителем городским, за что следовало сказать спасибо ещё далёким предкам, и жизни в деревне никогда не видел, только на уроках слышал, но уж точно не слушал. А тут вздрогнул, когда из-за ветхого забора на него уставилась коза своими прямоугольными зрачками, тут же спрятался обратно в дилижанс, выглядывать больше не решился. — Матушку нашу зовут Ольга Семёновна, — продолжала говорить Екатерина. — Она тебе комнату выделит, учиться отправит… Ты в школу вообще когда-то ходил? — Да, — обиженно протянул Вадим. Неужто так дурачком ей и кажется? — Я её закончил. Соврал, да, опять, но пускай думают уже, что хотят, неважно. Иван тихо захихикал, вот он уж точно не верил ни единому его слову, Катя же лишь кивнула. — Ах, ну да, тебе семнадцать же почти, восемь классов кончил? Ну и хорошо, значит, дальше пойдёшь уже, куда захочешь сам. — Да-да-да, — ехидно закивал Иван на эти слова, за это ему наступили на ногу, дальше до места поехали уже молча. Карета замерла перед трёхэтажным каменным поместьем. Вадим углядел его ещё издалека и до самого последнего момента не мог поверить, что они едут именно туда. Ему такие здания даже во снах никогда не снились. Когда дверь экипажа открылась, и Екатерина, сладко потягиваясь, с облегчённым выдохом вылезла наружу и ступила на землю, Вадим почувствовал себя очень странно. Будто уж где, а здесь ему точно находиться не следовало. Не его полёта, хотя в его случае, пожалуй, поползновения, было это место. Ну куда ему, мальчишке, выросшему в полнейшей бедности и тесноте, ступать в такие хоромы? Но спрашивать его никто не стал, Иван слегка толкнул мальчишку в плечо, чтобы вышел из транса, и ничего не оставалось, кроме как вылезать на свет божий. Из приоткрытых высоких дверей усадьбы выбежала молодая девушка, за ней плелись двое парней в простой одежде. Должно быть, слуги. — Екатерина Николаевна, Иван Николаевич, здравствуйте! — радушно протянула девица и поклонилась господам. Кинула взгляд на стоявшего за их спинами Вадима, ему тоже быстро откланялась, пускай имени его пока не знала. — Наконец-то вы приехали, Ольга Семёновна ждала вас ещё позавчера. — Мы не могли ехать слишком быстро, поэтому пришлось задержаться, — Екатерина улыбнулась девушке. Подошедшие парни стали доставать из дилижанса чемоданы. — Так где матушка? — Ольга Семёновна в саду, сказала, что сегодня прекрасный день для прогулки, — служанка почему-то слегка понизила голос и продолжила говорить с какой-то ноткой нетерпения в голосе. — Олег Евгеньевич тоже здесь, уже три дня, ждёт вас, Екатерина Николаевна. — О-па, Сокол свататься приехал, — Иван усмехнулся и сделал шаг от сестры в сторону, чтобы остаться в живых, но Катя возмущаться и не собиралась. — Сокол посватался два месяца назад, и, если бы ты читал письма, которые я тебе писала, ты бы уже об этом знал, — ответила на это Екатерина и подняла вверх правую руку, выставляя на ней палец с обручальным кольцом и с удовольствием замечая смятение на лице брата. — Я читал… все, кроме этого, — Иван поспешно удалился к дому, Катя только хмыкнула и повернулась на Вадима, так и замершего у кареты. — Пойдём, матушке тебя покажу. Потолки. Такие высокие, что у Вадима голова закружилась. Они зашли в дом, чтобы выйти через заднюю дверь в сад, и Вадим затормозил на самом входе у парадной лестницы. И всё такое белое, мраморное, чистое, будто о пыли в этом месте вовсе не слышали, и было так стыдно заходить сюда в своих пыльных ботинках. Екатерина могла дать ему брюки, рубашку, но ботинки… Из-под лестницы кто-то быстро скользнул в ближайший коридор, но стук каблуков эхом отдавался ещё несколько секунд, Вадим вздрогнул. — Это тоже сиротки, в прятки, наверное, играют. Ты тут самым старшим будешь, здесь и совсем малышня водится. Познакомишься ещё, — Екатерина осторожным движением подтолкнула Вадима зайти под лестницу, из-под которой кто-то только что убежал, чтобы выйти в небольшую дверь, располагавшуюся там. Через весь холл Вадим шёл, как на плаху, склонив голову и боясь оторвать взгляд от бархатного ковра на полу. Будто посмотрит по сторонам, а там на него и крикнут: «Лгун! А ну вон отсюда, нищий мальчишка!». Но этого так и не произошло, и когда Катя вывела Вадима в сад, он вдохнул полной грудью, заметив только сейчас, что в доме вовсе старался не дышать, пока проходил его насквозь. Сад был таким же большим, таким же чистым и аккуратным, как, казалось, было здесь вообще всё. Ухоженные каменные дорожки, ведущие в разные стороны, шум фонтана где-то вдалеке, а тут было «далеко», во много сторон. У мамы была клумба у почтового ящика, она за ней всегда тщательно следила и выдёргивала оттуда сорняки, но клумба дома не могла сравниться с местными, симметричными и идеальными, но всё равно при этом живыми и будто тёплыми. И лапы елей здесь не выходили на дорожки, и кусты были подстрижены, и беседка… В беседке, хотя, скорее, в мраморной ротонде, стояли двое. И шаль с плеч высокой женщины, которая почему-то всем своим внешним видом напомнила Вадиму ветку, свисала почти до земли. А сама женщина выглядела так строго, что у мальчика по спине побежали мурашки. Эти её волосы, собранные на голове в тугой пучок без единой выбившейся пряди, светлое неброское платье по всё ещё великолепной фигуре в самый пол, перчатки в сеточку на мягких ухоженных руках и лицо, пускай уже в морщинах. Всё о строгости кричало, и лишь взгляд, которым она скользнула по подошедшим, обернувшись на звук. Как у мамы. Любовью наполненный и состраданием. А рядом с ней ещё выше её, будто скала, гора, монолит. Что ж, пожалуй, слово «Сокол», которым одарил его Иван, как нельзя лучше молодого человека описывало. Крупный орлиный нос, на который Вадим бесцеремонно засмотрелся, угольные волосы и будто слегка покрывшаяся дорожной пылью кожа. А взгляд чёрных глаз исподлобья такой, что и бежать было страшно, оставалось только замереть и смотреть на этого мужчину, будто только вчера спустившегося с самой крутой горы Кавказа. Больше этого лица немой ужас и одновременно с этим благоговение вызывали только оранжевые эполеты на его плечах. Жар-птица, конечно, «Жар-сокол», если быть точнее. Таким только там и служить, без любого экзамена можно брать, лишь в глаза посмотрев. Женщина всплеснула руками, завидев идущих. Быстрым шагом вышла из ротонды и замерла, не зная, за кого ей хвататься: за родную дочь или за нового воспитанника. — Вы должны были приехать ещё позавчера, — обеспокоенно протянула она и поправила совсем сползшую с плеч шаль. — Мы не могли ехать слишком быстро, Вадима укачивало, — повторила свою недавнюю фразу Екатерина и посмотрела на стоящего рядом с ней мальчишку. — Здравствуйте, — испуганно выдохнул Вадим и почувствовал, как у него дрожат пальцы, поспешно спрятал руки за спиной. — Господи, Катюша, да вы же его в дороге голодом заморили, Ваня писал… — Ольга Семёновна дальнейших слов не нашла и лишь очень тяжело вздохнула. — Знаю, надо врачу показать, худеет на глазах, ничего не ест, — Екатерина кивнула. — Это просто ужасно, — женщина поджала губы на эти слова и наклонилась, как ветвь в ветреную погоду наклоняется, чтобы к Вадиму лично обратиться. — Здравствуй, Вадим. Меня зовут Ольга Семёновна, и я очень рада, что ты сюда приехал. И так это было сказано, что у Вадима глаза заслезились. Будто домой на секунду вернулся, как и мечтал последние недели. Тем временем Ольга Семёновна снова обратилась к Кате. — Документы есть, хоть какие? — впрочем, она спросила это явно без какой-то особой надежды, и, когда Екатерина помотала головой, женщина лишь кивнула. — Сделаем, значит. Катенька, я заберу Вадима, отведу в дом, всё расскажу-покажу, а ты иди, — она почти незаметно скосила взгляд обратно на ротонду. — Олег тут уже три дня, негоже заставлять ждать ещё дольше. По разумению Вадима, звать этого сурового мужчину должны были как угодно, но не Олег, однако подходящего имени у него в голове не завалялось, так на долгое время он и остался у мальчишки в голове Соколом. Катя лукаво улыбнулась и заглянула матери за спину. — Да, обсудить есть что, — и в этой фразе Вадим почувствовал лёгкую угрозу и в свою сторону. Уж не Олегу ли обещала Екатерина его «сдать», чтобы магии света научился? Однако сейчас Вадима в любом случае вели из сада прочь, и узнать, будет ли Екатерина обсуждать его с этим пугающим человеком, возможности не представилось. Ольга Семёновна засеменила к дому, рукой приглашая Вадима пройти за ней. Мальчик последний раз оглянулся на Екатерину, уже о чём-то беседовавшую с Соколом, и, склонив голову, снова двинулся к усадьбе. — Ваня написал, что тебе, вроде как, семнадцать, — в голосе женщины недоверия слышно не было, но была слышна жалость. В семнадцать лет такой мелкий, какой бедняга. Вадим на эти слова зарделся и поднимать взгляд на воспитательницу не решился. — Почти. Скоро будет, — вяло протянул он и вздрогнул от своего собственного голоса. Испуганного и, по его разумению, жалкого. — На третьем этаже для тебя спальня подготовлена, обычно у нас ребята подвое живут, но сейчас тут мальчишек, не считая тебя, четверо, поэтому ты один будешь, пока точно… — вошли в дом, сразу свернули на лестницу. Там Вадим всё же поднял голову и глянул на стены. Картины, гобелены, он углядел портрет Екатерины, кажется, лет на пять помладше, чем сейчас. — В своей комнате каждый порядок поддерживает сам, генеральная уборка раз в три недели. Завтрак, обед и ужин по расписанию, в комнате на столе лежит, но, если захочется есть раньше или позже, перекусить можно будет на кухне, она на первом этаже. После этих слов женщина глянула на Вадима с надеждой, потому что уже в своих мыслях утвердилась в том, что мальчика накормить будет непросто. А его, может, и просто накормить, не так много на свете еды, которую он не терпит, но в последнюю неделю и кусок в горло не лез, он так и не понял, из-за чего именно. Они дошли до последнего, третьего этажа, и всё это время Ольга Семёновна поясняла общие домашние правила. Подъём в девять, если надо в школу в ближайшей деревне, то в семь, но пока в любом случае лето. Отбой в десять, летом, так и быть, в одиннадцать. В доме есть библиотека, а в саду, если хочется, можно позаниматься спортом, но зарядка утром в любом случае обязательная. В свободное время можно заниматься, чем угодно, но нельзя ругаться матом, обворовывать других детей и слуг: если что-то нужно — лучше попросить, скорее всего, купить не проблема. Алкоголь в доме, как и сигареты, запрещены всем, даже взрослым, это яд для организма. Все вопросы в доме решаются словом, а не дракой. Если кто-то ударил — молчать не надо, стоить рассказать слугам или воспитательнице. Последние пункты для Вадима были чужды, он и так ничем таким заниматься не собирался, но должно быть, Ольга Семёновна, наученная горьким опытом воспитания побитых жизнью сирот, сталкивалась и не с таким. — …Завтра вызову врача из города, посмотрит тебя вечером. И швею позову, форму тебе пошьёт, у нас тут есть своя, — Ольга Семёновна на третьем этаже, пройдя почти до конца коридора, замерла у одной из дверей и потянула за ручку, приглашая Вадима войти внутрь. Такой большой не была даже спальня его родителей, что уж говорить про детские в их доме, где ютились сразу по несколько детей. Кровать, одноместная, но крепкая, деревянная, заправленная белоснежным бельём, и на вид такая мягкая, как облако. Шкафы, целых два, пока ещё пустые, и один, видимо, отводился под Вадима. Там, где, как мальчик понял, по идее должна стоять вторая кровать, сейчас стояли горшки с высокими растениями, которые ему предстояло поливать. Письменный широкий стол, длинный комод, даже диван и книжный шкаф, где уже стояло несколько десятков незнакомых Вадиму книг, из хорошей бумаги, не разваливающиеся в руках после первого прочтения, как мамины. — И обувь тебе надо новую купить, — Ольга Семёновна глянула на потрёпанные ботинки, и Вадим попытался сделать от неё шаг в сторону, но такое было нигде не спрятать. — Ты не переживай, в этом ничего страшного нет. Тебя же Катенька с Ваней потому и привезли, что у тебя нет ничего. Обед был по расписанию на столе через полчаса, Ольга Семёновна оставила Вадима до этого времени одного, чтобы привык к комнате, разложил вещи из сумки, а всю одежду передал в стирку. Мальчишка тяжело выдохнул, когда дверь за воспитательницей закрылась. Поверить в то, что жить теперь предстояло здесь, не день, не два и даже не до конца лета, было сложно, практически невозможно. Он же уже должен был либо умереть от голода, либо вернуться домой. Да он и не должен был вообще из дома уходить. Но вот он тут, в этом мраморном доме, в комнате под крышей, где он будет жить один. И что-то дальше его ждёт. Боль, память и огонь. Но пока свет.
