Сокамерник

24 декабря 1974. Ночь перед рождеством. — Валентин, ты спишь? — Нет. Теперь. — Валентин, завтра ведь Рождество. Наше с тобой первое. — Что ж, в первое Рождество без подарка обойдёшься. — … — … — Ты веришь… верил в Санту? — Может быть, в детстве. А ты? До сих пор? — Да, в детстве мне мама на Сочельник покупала шарики. Знаешь? Прозрачные такие, где внутри бесконечно кружится снег, где красиво украшенный дом полон подароков завёрнутых в блестящие бумаги, где маленькие дети ждут чуда, что вот-вот явится грузный седовласый мужчина. — Ну, я просто любил богато накрытый стол. И возможность все это съесть. — Какое бы у тебя не было имя, в тебе ноль романтики. — Она мне и не нужна. — … — … — Можно задать тебе нескромный вопрос, Валентин? — Чего тебе не спится-то? — Можно? Но тебе необязательно на него отвечать. — Давай уже. — Твоя семья была бедной? — … — Не отвечай. Извини меня. — … — Я не хотел тебя задеть. Спокойной ночи. — Да. Моя семья обнищала, когда мой отец ушел. Он бросил мою мать с четырьмя детьми. Мне было девять, я был единственным мальчиком и самым старшим, моей самой младшей сестрёнке было четыре. У нас отняли дом и нам пришлось жить на улице. Одна моя сестра попала под машину, а самая младшая умерла у меня на руках от голода. Четыре года назад, с моей последней сестрой случился передоз. — Мне жаль, Валентин. — … — Прости, что заставил тебя вспомнить все это. — Н-ничего, все в порядке. — Можно мне тебя обнять? Не прячься, Валентин. — … — У тебя тоже есть чувства, это нормально. — Пожалуйста, Молина. — Тс-с. Тише, все в порядке. Они в лучшем мире, поверь. — … — … — Спасибо тебе, Молина. — За что, глупый? — За все, за фильмы и за объятия тоже. — Хочешь расскажу тебе фильм? Отвлечешься. — Да, пожалуйста. — Помнишь, я хотел рассказать фильм про Франкенштейна? — Да, его и расскажи. Я слушаю. — Только вот, как тебе сказать, я не видел первую часть, про зарождение самого монстра. Но могу рассказать вторую, про невесту Франкенштейна. — М-м, я не буду против, расскажи. — Хорошо. Фильм начинается в ливень. Мы видим высокие ели, качающиеся в сторону из-за сильного ветра и дождя, который бьёт столбом, и через верхушек елей мы видим замок, такой, из камня, может быть из кирпича, он величествен в своем одиночестве, кажется, он стоит на скале, обычно такие большие замки стоят на краю земли. Каким бы грубым ни был внешний вид, внутри все по-королевски обставлено. Высокие потолки, красивая мебель, вся такая изрезанная талантливыми руками известного мебельщика, который кропотливо делал свою работу, и получилось просто восхитительно. В большой комнате есть камин, он горит, а над камином висит овальная картина, обрамленная извилистыми узорами сделанного из белого дерева… — Белых деревьев не бывает, Молина. — Это ты их просто не видел, может это был белый мрамор, или мел, я не вглядывался. — Ты не можешь придумывать фильм и говорить мне, что этот фильм существует, Молина. — Я не придумываю, а просто немного приукрашиваю, чтобы ты представил. Если ты будешь меня все время перебивать, я уйду к себе и больше никогда не буду рассказывать тебе фильмы. — Прости, Молина, я не хотел тебя обижать. — Хорошо, но я не обиделся. — Рассказывай, Молина, фильм, который ты смотрел. Я слушаю. — Так вот, белые орнаменты над камином. В комнате четыре человека, одна пожилая дама в шапочке, с четырьмя собаками, гончие, кажется, или какие обычно держат богатые люди, не суть. Она уходит, и мы видим трёх человек, двое мужчин и одна девушка. Оба мужчины во фраках, какие носили в XIX-м веке. Мужчина, что у окна читает стихи, про то что он Лорд Байрон, величайший грешник Англии, второй мужчина, кузен Шелли, поэт, быстро пишет волшебные строки, пытаясь не отвлекаться. А на диване, светлом, как… или нет, на темном, как черная мгла, сидит прекрасная Мэри, в тонком белом платье, с пышной тюлевой накидкой, её платье блестит, словно она выходит замуж, внизу платья видны рисунки бабочек, которые сверкают от переливающихся огней свеч, на её шее прекрасное декольте, его украшает несколько большие белоцветные камни, а в её руках пяльцы, она вышивает, в ее ногах круглое подножие. Она говорит, что её книга, Франкенштейн, имела большой успех, потому что обычные романтичные книги наскучили людям, и что книга её не закончена. Лорд Байрон рассказывает про её книгу Нас переносят в её реальность, его голос за кадром, великий учёный Генри Франкенштейн, создаёт жизнь, давая ему оболоч… — Извини, что прерываю, но разве не Виктор? — Что? — Разве ученого звали не Виктор Франкенштейн? — Хм. Может и Виктор, но я отчётливо помню, как его невеста звала его Генри. — Ладно. Давай, продолжай. — Итак, доктор Франкенштейн даёт ему оболочку, вырезая тело из кожи мертвецов, похищая едва остывшее тело с виселицы. Только безумец мог создать такое существо, рассуждает лорд Байрон, а в кадре появляется лицо доктора, оно выглядит устрашающе, словно демон вселился в него, свет идёт с низа, поэтому его черты лица зловеще заострены, глаза блестят огнем. Франкенштейн оживает и крадётся по городу, убивая маленькую девочку, после чего его Создатель скидывает его в лапы горящего пламени, испепеляя. Через мгновение мы опять в теплой комнате, лорд Байрон нетерпеливо идёт, даже плывет к Мэри Шелли и в собственническом, но нежном движении, хватает её запуску, где она держит пяльцы, а в другой иглу. Мэри больно вскрикивает, она уколола палец из-за неожиданности. Она вскакивает со своего места, и к ней молниеносно прибегает её кузен, он вытирает кровь белоснежным платком, появившийся из ниоткуда, и говорит, что её книга оборвалась так внезапно. Но она лукаво улыбается и загадочно говорит, что это не конец. Два джентльмена заинтригованы, они просят её рассказать, что дальше. Это была идеальная ночь для продолжения, они все садятся на темный диван, где сидела раньше Мэри, и жадно вникают каждому слову, вырывающимся из алых уст Мэри. Рисунок отдаляется и мы видим, дом в огне, который полыхает, как спичка, через мгновенье оно рушится и падает на землю. Местные жители кричат, словно черти, везде полыхает огонь, как при взятии Бастилии, над землёй воздвигнуты балки, образуя крест, они падают и в всеобщем хаосе разносится громкий смех. Мы видим немолодую женщину в небольшом кокошнике, такие носят русские, одета она по-деревенски, по-простому. Она маниакально хвалит пожар, словно, это что-то хорошее, она тормошит плачущую женщину рядом, её визгливый голос доносится по всему полю, где она стоит. Она ворчит, что их хозяин при смерти из-за пожара, при упоминания её же дьявола она и другая женщина крестятся. Пожилой мужчина с пышными усами и тростью гонит всех домой. Возможно, это бургомистр, или что-то типа этого. Огонь взрывается, словно салют и визгливая женщина, поднимает обе руки ввысь, будто празднуя, и указывает пальцем в дом, взволнованно крича, что ещё осталось. Жительница спрашивает, точно ли погибло чудовище, но господин с пышными усами очень назойливо гонит их домой и уверяет, что чудовище мертво. Между визгливой женщиной и бургомистром происходит короткая перепалка, видно, что женщина недолюбливает его. Она бежит к телу, которое собираются отнести домой, и горюет, ведь у доктора должна была быть свадьба с его невестой. Они едут в поместье Франкенштейнов. Потом они оказываются во дворе дома… или нет, мы все ещё около полыхающего дома, пожилая пара, женщина просится домой, а мужчина, Ганс, хочет проверить, полностью ли сгорел монстр, это были родители маленькой девочки, кою убил Франкенштейн. Он пробирается в развалины, под слезливые причитания жены и внезапно падает сквозь землю, его старая жена кричит и падает в обморок, навзничь. Отец девочки падает в воду и видит большую руку, тело спрятано за колонной. Франкенштейн хватается за стену и медленно его лицо выходит из-за колонны. Его лоб необычайно высок, даже выше, чем твой, верх головы будто обрублен и плосок, переносица у него ровная, бровей нет, глаза полузакрытые, из-за чего кажется, что ему грустно, губы тонкие а нос грубый. Увидев другого мужчину, он рявкнул и поплыл к нему, с лёгкостью утопив его в воде. Потом мы видим сову, её глаза лениво наблюдают за двумя людьми. Франкенштейн ползет наверх и жена того утопленного, помогает ему выбраться, думая, что это её муж. Он выходит и сталкивает её вниз. Сова беспристрастно смотрит на это. Франкенштейн оказывается позади той визгливой женщины, когда она его замечает, хочет вскрикнуть, но закрывает себе рот, поэтому, это больше похоже на мяуканье кошки весной, она убегает, и её накидка падает. Так вот, тело доктора Франкенштейна привозят домой, в его двор, красивая девушка в белом платье стоит на балконе и увидав двух гонцов, бежит вниз. Офицер судорожно стучит в большие двери, и уходит, после чего, двери открываются и выходит невеста Генри. Она в белом платье из шифона, на туловище платья бретельки, какие бывают на одеждах у китайцев, знаешь такие? — Да, знаю, но, Молина, тебе не обязательно рассказывать каждый элемент одежды или внешнего вида. — Ну, я так хочу. Я хочу, чтобы ты мог представить, какие красивые это были наряды, насколько прекрасно женщины могут одеваться. Вот, тебе какая одежда на женщине больше всего возбуждает? — Меня возбуждает не одежда, а что под ней. — Валентин, ты такой грубый. Ты что, просишь раздеться полностью и встать, как на подиуме каждую женщину, с которой спал? Как же эти все тонкие платья, которые подчёркивают все манящие изгибы, но при этом давая место воображению? Когда лёгкие ткани скользят по её телу, по её бёдрам, когда ходит, покачивая или, по её тонкой талии… — Не говори про женские тела, Молина, без подробностей. — Я про одежду, это ты про женские голые тела думаешь. — А кто же про это заговорил? — Так тебе не нравится одежда? Для тебя никогда не наряжались? — Я так не говорил. Для меня одежда это обертка. Я больше обращаю внимание на сам подарок, а не оформление. — Для тебя доступ женскому телу подарок? — Не выдергивай слова из контекста, Молина. — Ну, ладно, не обижайся. Сколько время? Уже четверть второго, засиделась мы, конечно. — Ты не будешь рассказывать фильм? — Я уже подустал, Валентин. Давай завтра? — После прогулки? — Да, после прогулки. Спокойной ночи. — Чао, Молина. — Луис Молина. 3018. — Валентин Арреги, 16 155. — На выход. — Как ты думаешь, нам на обед сделают что-то особенное? В прошлом году я пропустил рождественский обед, моя мама принесла мне гостинцев. — В прошлом году давали пупусу с кукурузой и фасолью. — Да? Это вкусно? — Вкусно, пока готовят не тюремные повара. — Хватит базарить, педики. — … — Не обращай внимания, Валентин. — Я стараюсь. — Вот, пойдем. Поможешь мне очистить лук? Повар попросил три мешка почистить. — Да, конечно. Но мне сначала нужно помыть полы в столовой. — Да. Давай. — … — … — У тебя перестала болеть спина? — Не особо. Потом отлежусь, в камере. — Ладно, пойдем, сядем за стол. — Не могу поверить, что нам приготовили эмпанаду, тысячу лет не ел. — Да? Тебе нравится? Потому что я не могу с полной уверенностью сказать, что это тесто. И что в нем есть мясо. — … — Ты хотя бы пережевывай… — … — Педерасты, валите в свою камеру и жрите там. — Но сейчас прием пищи для всех. — … — Ты меня не слышал? Хватай своего глиномеса за яйца и съёбывай. — Извините, но… — Ты что-то хотел? — Ты, мудила, глухой? Я сказал, чтобы вы шли отсюда на хуй. — Валентин, не обращай на них внимания. Монсеньор, мы уйдем после обеда. — Оставь нас в покое, если не хочешь провести сочельник в карцере. — Идите барайтесь в своей камере, здесь сидят нормальные мужчины, а не гомики. Наверное, Арреги тебе уже и в гудок, и в харю дунул, а, шлюшка? — Мне кажет… — … — Ай! Сука, ты охренел что ли? Выблядок, я тебя достану! Блядь, мой глаз! Сука, я тебя убью! Как же больно… — Валентин! — Я сделаю это с каждым, кто оскорбит меня или Молину. — Драка в столовой, двое заключённых подрались, 16 115 и 5291. Пожалуйста, вышлите уборщиц. — Все в свои камеры! Живо! Хосе и Арреги в одиночную камеру на 20 дней. Расход. Начальник. Он сделал что? Заключенный. Он ударил его в глаз рукояткой ложки. Ложка осталась в глазном яблоке. Начальник. Он лишил заключённого 5291 глаза из-за того, что он обозвал вас педерастами? Заключенный. Ну, не только педерастами. Там было ещё несколько слов. Начальник. Хорошо. Что вы думаете, по этому поводу? Заключенный. Мне кажется, он стал привязываться ко мне, но не полностью, ведь тот мужчина обозвал и его. Начальник. Ладно. Насколько дней его заперли? Заключенный. На двадцать. Начальник. Вы этим обеспокоены? Заключенный. Да, он очень слаб, прошло уже восемь дней, как бы он там не умер. Начальник. Хм. Он уже сидел в изоляторе, в самом начале, вы помните какой он был? Заключенный. Да, на нем не было лица, его постоянно рвало, он сильно стонал и кашлял кровью. Начальник. Я подумаю над этим. Вы свободны. Сержант! Заключенный. Спасибо, монсеньор. — Валентин? — … — Боже мой, что с тобой сделали?! На тебе одежда обвисла! — Дай… воды… кхм-кхм, пожалуйста… — На, вот, осторожнее. — … — Почему ты так похудел? Тебя кормили? — Сухим маисом и чашкой воды. — Чёртовы нелюди. Давай, давай ляг на койку. — Спасибо. Я едва могу шевелиться. — Ничего. Давай, вот так, да, голову осторожно. — … — Поспи, я сделаю тебе горячий чай. — Спасибо тебе, Молина. За чай и за фильмы, я едва мог уснуть не слушая твои фильмы. — Не за что, Валентин. Спасибо тебе, что слушаешь, а теперь отдыхай, вечером я расскажу тебе «Невесту Франкенштейна» и уснёшь, как дитя.