Герой не моего романа

— А что вы делаете? — ему от силы лет… шесть? Пухлые ладони, очаровательный детский жирок на щеках и ярко желтая, будто перья канарейки, толстовка. Мегуми отрывается от созерцания вордовского листа и вновь переводит взгляд на мальчишку, который решил, что приставать к незнакомцу в ресторане это классная идея. О. Мегуми знает, как это работает. Как гордый обладатель трех младших сестер, которые не всегда были милы с ним и часто имели способность разбредаться в разные стороны пока он или опекуны были неосторожны, потерять их из виду; он знает. Правда. И даже не злится на несчастного папашку, наверняка официанта, который привел чадо на смену. Да. Он уже знает, что родитель ребенка работает здесь. Фушигуро сдается и закрывает крышку ноутбука. — Пишу книгу, — он подпирает кулаком щеку и разглядывает звездное крошево веснушек на поцелованном солнцем личике. — А ты… — Мешаю вам? — смышленый, здесь есть с чем работать. — Но вы не пишите! Ха. Он второсортный писака любовных романов для домохозяек за сорок, где описывает, как страстно альфа прижимает своего омегу к широкой мощной груди и обещает подарить ласку, заботу и светлое будущее. Замок в придачу. Он думает перекинуться на фэнтези сеттинг, писать о драконах, но контракт с издательством на четырнадцать книг в серии больно давит на яйца, намекая Фушигуро, что надо бы взяться за голову и писать про два члена с огромными узлами у драконов, а не про перипетии, интриги и дворцовые перевороты. Если быть объективным, он в жопе. — Отвлекаешь, но не критично. И твое замечание грубое, — Мегуми стучит пальцами по столу, желая хоть чем-то занять руки. Какао остывает на столе. Сезонный напиток, какого хрена он вообще его заказал, вопрос на миллион долларов не иначе. — Извините, — пацан шмыгает носом и бросает тоскливый взгляд на красную кружку. — А можно?.. — Если ты помолчишь еще пять минут и завяжешь шнурки, — на алых будто леденцовых, кедах болтаются белые змейки шнурочков. Мегс когда-то учился завязывать такие Цумики и двойняшкам. Еще он учил их краситься, не зажимать большой палец в кулаке, когда собираешься бить кого-то и что… на каждый стакан алкоголя должен приходится один стакан воды. Лирика. Мальчишка послушно ныряет под стол, пыхтит, возится, завязывая кеды. Розовая макушка выныривает, чуть не ударяясь виском об угол, что Мегуми заботливо прикрывает ладонью. Короткие пальчики греются о пузатый бок, пацан продолжает болтать ногами и молчит, пока мозг Фушигуро рождает первые пару строк в новую главу. Писать порно, имея на личном фронте ровно ноль целых хуй десятых отношений — отвратительно. Клыки все чаще ноют, любой запах вызывает желание впиться ртом в чужую шею или разложить обладателя течного запаха прямо на столе. Ему хочется. Это не значит, что ради секундной прихоти он будет искать грелку на ночь. Взаимодействие с омегами в целом не его. Последняя смотрела на него, как все бывшие смотрели на отца. То есть, как на дерьмо. И… — Спасибо, господин?.. — Фушигуро. Мегуми Фушигуро, — пальцы протянутой руки тут же обхватывает горячая ладошка. — Итадори Юджи, — гордо представляется мальчишка, что уничтожил все ненужное какао и теперь вновь проявляет чересчур сильный интерес к тому, что же там за предложения появились на компьютере. — А вы почитаете мне то, что пишите, Фушигуро-сан? Такое детям не читают и… — Знаешь, я… Дыхание сдавливает, а легкие будто кто-то заливает персиковой смазкой с привкусом влажного дерева. Мегуми сглатывает скорее рефлекторно, аромат настолько бьет в голову, что все мысли, в его и без того пустой голове, сбиваются в кучку. Персик и влажная древесина. Вау. — Ну и? Кто обещал, что больше не будет приставать к гостям? — крупная татуированная ладонь ерошит мягкие пряди цвета лотоса на пруду в поместье Годжо. — Надеюсь, Юджи не сильно вас побеспокоил? Он блять мурчит? Мегуми пытается собрать остатки собственного разбившегося достоинства с обеденного стола, пока мечта всех его грязных фантазий игриво приподнимает уголок губ вверх, обнимая пищащего мальчишку поперек груди. // Нобара скептически приподнимает бровь и сверлит его таким взглядом, будто решила, что препарирование фушигурового мозга лучшее занятие для девяти вечера, под пиво. — И ты конечно же не взял его телефон? Это был провал. По всем статьям, если смотреть с этого ракурса. Да с любого, если честно, как не посмотри, все выглядит немного дерьмово. Да, он облажался, да, он не взял номер телефона у мужика, который буквально выглядит, как герой его очередного романа. От него мокнут трусики, а в голове становится подозрительно пусто. Мегуми знает, пожалуйста. Но все, что он научился делать хорошо за двадцать пять лет жизни, это избегать любых отношений и калякать второсортную порнуху, которая почему-то нравится людям. — Ты пришла сюда хвалить мою писанину и критиковать мою личную жизнь или?.. — попытка уйти от темы пахнет Гинессом и чесночными гренками с тертым сыром, что дымятся напротив них. — Если честно, я бы хотела критиковать и твою писанину тоже, но издательство тебя любит, — Кугисаки заправляет медную прядь за ухо и потирает засос на шее. — Плюс, ты не платишь мне за обсер твой личной жизни. Ее скорая течка витает в воздухе запахом лимонных пирожных, не слишком приторно, не слишком кисло. Все в меру. Но на любителя. Маки, как раз любитель. Ее запах тонкой пленкой на коже ощущается шлейфом. Словно фата невесты тянется от волос и шеи, где горит метка. В Кугисаки все еще сидит та самая деревенская девчонка, мечтающая выбраться из глуши и познать большой город. Большой город попытался ее выплюнуть и прожевать, а Нобара, живучая будто дворовая кошка, вцепилась в идею уйти в лит-сферу. Фушигуро прикладывается к холодному горлышку бутылки. В целом, они удачно образовали свой токсичный дуэт и не первый год держались вместе. Если вспомнить времена, как они делили одну купюру в сотню на двоих в квартире у Май и Маки, можно сказать, что они почти та самая пара, что побывала и в горе, и в радости. — Ладно, просто скажи насколько от одного до бесконечности все было плохо и ты запаниковал в своей привычной манере скосплеев глыбу льда? — Я не настолько замыкаюсь в себе, когда со мной флиртуют, — Фушигуро морщится от солодовой горечи и упирается руками в темное дерево столика. В коньячной радужке напротив плещется сомнение размером с Юпитер. Ну ладно. Да. Возможно, это было… хреново. // Мысли соскользнули куда-то на дно, как соскользнула длинная розовая прядь с чужого плеча. Сукуна. Его зовут Сукуна Рёмен и он владелец сети ресторанов (просто класс). Небрежно собранные на затылке «крабиком» в хвост волосы, расстегнутый ворот рубашки, обнажающий ключицы. Дорогие часы. Узкие джинсы… /Мегуми пропал еще за долго до того, как сошел с ума от его запаха. Гамма до мозга костей, будто клеймо на лбу горит. Сугуру… такой же. А Фушигуро идиот, все пытался понять, почему Годжо так сумашедше в него влюблен./ Мой папа работает здесь. Спасибо, малыш, просто в следующий раз, уточняй, что твой папа владелец этого ресторана и мощно умеет во флирт. — Спасибо за лесть, но это перебор, — Фушигуро держит вежливую оборону, катаясь в высокий ворот любимой водолазки и пряча пальцы в растянутых рукавах. — Не такая уж и звезда. Внутренний альфа хочет огрызнуться, показать клыки, но… но больше он хочет укусить эту пахучую железу на шее гаммы. — Скромное замечание от человека, написавшего «Мессенжер», — блять. Нашел, что вспомнить. «Мессенжер» дурацкий от первой до последней строчки, держится на юморе и порно-сценах, где первую половину книги заклятые враги даже не в курсе с кем общаются в тайном чате. Скидывают друг дружке дик-пики и видео о том, как кто-то из них мастурбирует о подушку или дрочит себе рукой в латексной перчатке. Мегуми под конец скатился в сопливую романтику, где персонажи в итоге узнали друг друга по родинке на бедре и шраму на ляжке. Но… Это не отменяет того факта, что он сублимирует собственный спермотоксикоз вперемешку с нереализованным желанием быть любимым в книге. Бульварщину надо было бросить давно и прочно, но он выстрелил перед носом издательства и по какой-то не объективной причине сам же оказался в заложниках. — Спасибо, — вышло чересчур сухо. Сукуна дарит ему одну из тех улыбок, что бьют в либидо через солнечное сплетение. Буквально живой контент-мейкер. Пиши с него — не хочу. — Всегда такой зажатый? А мы теперь не на «вы»? — Только когда горячие владельцы ресторана нахваливают мою писанину. Рёмен Сукуна. Шелк волос, умопомрачительный тон, вырезанные из мрамора черты, боевой раскрас татуировок на лице, следы бурной молодости — проколотые во всех возможных местах уши. Он пышет жизнью, на нем отпечаток спортзала два раза в неделю, след отца одиночки — перепачканные цветным мелком пальцы. И голод. Сосущий под ложечкой, голод, жажда на дне омута зрачка. Он выглядит, как тот, перед чьим взором мир расставит ноги. Ну и Мегуми вместе со всем миром… — Может стоит продолжить наше общение в более неформальной обстановке? Ага. И с этого момента паззл собственных надежд рухнул в труху. // — И ты ляпнул этому божеству, что у тебя встреча с агентом, и съебался? — Нобара глушит пиво, будто ей завтра не тащиться вместе с Мегуми в издательство. — Ты буквально отказал мужику, который знает, какой кринж ты пишешь? Ты продинамил собственную мокрую фантазию… господи. Я говорила, что ты умрешь в одиночестве? Фушигуро раздраженно пожимает плечами и нащупывает в кармане шерстяного пальто что-то подозрительно мятое и шуршащее, что по определению не могло быть бумажными деньгами. Пальцы извлекают помятую бумажку, где неровным детским почерком значится чей-то (какая великая тайна) телефон, накаляканный зеленым восковым мелком. // Он… не то чтобы контролирует это. Мозг, перегруженный, пьяный и почему-то влюбленный в образ повара из восточных земель (и не важно, что повар на проверку оказывается владельцем сети ресторанов, никого такое волновать не будет), подкидывает сюжетные ходы. Разгорающееся пламя, вибрирующий под кожей огонь. Пальцы сами печатают, пока в ход идет третий малиновый энергетик за ночь. Блэки под ногами щелкает пастью, а Шики сопит на кровати. Будто она принадлежит ей. Справедливо, хоть кто-то в этом доме должен на ней спать. И рыть лапами гнездо. /снова лирика/ Чудная проклятая вязь татуировок на коже, спирали в вишневых глазах, причудливый образ скалится со страниц ворда, игриво подмигивает и машет мечом, обращаясь в огромного алого дракона, готового драться за непутевого искателя приключений, что прибыл из царства вечной зимы. — Волчонок, — мурлыкает бархат голоса на ухо, обнимает за плечи и льнет кожа к коже, пока искатель сжимает во влажных от волнения пальцах сокровища, подобранные с пола, в пещере. — Такой омеге, как ты, все равно никуда от меня не деться. Когтистые руки, что проходятся по взбудораженному адреналином, страхом и отчаянной весенней любовью телу. Жар течки, сползает вниз прямо в то заветное местечко ниже живота и разливается обжигающим теплом лавы. Будто все те самые костры, что разводил его повеса спутник все это время. Готовил им еду на двоих, а теперь… а теперь на ужин будет он сам. Может, он сам и не омега, зато на этот образ готов купиться с потрохами. Роман претерпевает третье, пятое, может десятое или сотое изменение. Мегуми шерстит страницы ворда меняет цвет волос и глаз, добавляя живости и перчинки в характер спутника искателя приключений. Лавки, таверны, совместные миссии. Все неожиданно начинает играть яркими красками, будто на все сцены кто-то разлил кляксы радуги, а те сделали магию синематографа и превратили черно-белое немое кино в цветное и дали голос главным героям. Неудачник… омега, стоящий нетвердыми коленями на ребристых полах золотой пещеры, и дракон, его два члена, что соблазнительно потираются о мягкие ягодицы. По очереди тычутся в едва ли растянутую дырку. — Прогнись сильнее, — будто язык чистого пламени, обводит местечко за ушком. — Чего ты так боишься, мой герой? Фушигуро прикрывает рот ладонью и откидывается на спинку новенького кресла. Чего ты так боишься, Мегуми? Что горячий папочка тебе откажет? Что образ, что родился в голове и помог сотворить из третьесортной хрени что-то вменяемое, будет героем не твоего романа? Живые люди вообще не соответствуют книжным ожиданиям… сюрприз-сюрприз. Помятая бумажка с накаляканым на ней номером телефона, все еще лежит в кармане пальто. Надо было решиться и написать еще в баре. Пока пиво было сильнее вдохновения, а смелость и безрассудство могли победить в кулачном бою трусливую сущность. Так вот, он… он напишет. Сейчас закончит со сценой и обязательно напишет. // — И даже не поделишься новой рукописью? — О, я понял, — Мегуми не знает, как оказывается в этой точке невозврата. Вообще-то это ложь, он знает. И не считая того момента, когда его сумасбродная голова решила, что дать интервью журналу для взрослых и раздеанонить там свое лицо /отличная идея/, это второй по смелости поступок. (Который он совершил в промежутке между второй постельной сценой в таверне и пятью утра. Ха, какой еще человек способен написать на неизвестный подкинутый номер, позвать на свидание и отключиться перед сохраненным документом?) На нем черное шерстяное пальто и он держит под руку Сукуну, что не сводит внимательного взгляда с Юджи, что охотится за голубями, будто маленький котенок. Мальчонка пристально наблюдает за пернатыми вредителями и будто готовится к прыжку, чтобы схватить одного из них. — Ты подослал ко мне сына, чтобы сдружиться, а потом первым вытащить из меня информацию по новому роману? Это грязно! — Прямо, как все, что ты пишешь, — Сукуна легко парирует и переступает широким шагом глазурную поверхность небольшой заледеневшей лужи. — Ладно, это было низко. Мегуми хмыкает и закатывает глаза, стараясь не слишком очевидно пялиться на чужие крепкие руки. Он подмечает гусиные лапки морщинок, когда Рёмен улыбается, индийские специи, что тонкой вуалью осели на его рукавах, пальцы испачканные в синем фломастере, собранные по другому волосы и начищенные до блеска черные ботинки. Мегуми подмечает ямочки на щеках, блеск на дне зрачка, когда Юджи гордо подхватывает перо, что упало с одного от голубей и ту же самую россыпь веснушек, что бледной тенью остались на чужих щеках. — Вот черт, ты не только хорошо пишешь, но еще и разгадываешь тайны, детектив Фушигуро. Мое почтение, Мегуми, — мягкий свет фонарей красит кожу в апельсиновый оттенок. В воздухе пахнет персиком, мокрым деревом, талой осенью. Не весна, как в книге. Но и это неплохо. Его дракон зеркалит его жесты, подначивает, продолжает нести чушь своим потрясающим низким голосом и одергивает ребенка, который собирается попробовать мягкое перо на вкус. — Пацан… — Ну, пап! А взять домой его можно? Мы помоем, — он липнет к ноге и смотрит умоляющим взглядом, которому невозможно отказать. Так в душу смотрят собаки. Ладно, возможно, Фушигуро просто не с кем сравнивать. — Положи там где взял. На асфальт. И иди сюда, помогу вытереть руки. Покрасневший на холоде нос и щечки, торчащие розовые пряди из-под шапки. Он напоминает маленькую Нанако. Та тоже была не рада расставаться с чем-то, что нашла на улице. Но в ее случае это было все, что имело 4 и большее количество лап. Может стоит расширять аудиторию? Он мог бы написать историю о герое, что вынужден воспитывать сына врага или нежелательное чадо? А может о маге, что воспитывает таллантливого чародея, которого нашел на обломках старого города? Юджи отбегает в круг света, заинтересованный собственной тенью и тем, как смешно она повторяет его движения. Может быть. — О чем-то задумался, мистер писатель? Он мог бы написать… детскую книгу? Интересный, конечно, карьерный рост, но… — Да так. Абсолютно ни о чем… // — А дворец? — Юджи подпирает ручками щеки и внимательно разглядывает белый лист, который Мегуми стащил из детского уголка кафешки. — Мы нарисуем лучше, — Фушигуро щедрой рукой рассыпает по листу мелкие дражже, что завалялись в кармане (сумка Гермионы, любит повторять Нобара. Можно найти все. Начиная от зарядки для телефона, заканчивая билетом на «Tokio hotell», хотя никто и никогда из всех знакомых и друзей, включая самого Мегуми, не были на их концерте). — Мы нарисуем карту королевства! Глаза мальчишки загораются, он придвигается ближе и почти забирается с ногами на стул. Пальцы привычно обводят неровный контур вокруг пригоршни дражже, пока на белом листе не начинает вырисовывать общую границу. Справа территория дракона, слева владения короля, вот тут бесконечное море, а вот островa. Восточные земли, где цветет самое удивительное и нежное древо во всем мире. Вот южные земли. Тут песок, люди прячут лица от сухих бурь. О, а вот северные земли! Там всегда зима, а лето ощущается ранней весной, когда снег едва ли оттаивает. — А тут? — пухлый палец тычет в нарисованный хребет горы. — Тут живет наш главный герой. Смелый и отчаянный. Он маг, которого воспитывал сумасбродный учитель. Юный волшебник весьма талантлив, но временами слишком наивен и доверчив, но у него доброе сердце и он всегда найдет выход из ситуации, — ладонь стряхивает остатки дражже в салфетку. — Скажем, его зовут Юджи. — В честь меня! — ребенок буквально расцветает и хлопает ладошкой по столу, смотря на Фушигуро, будто он тут волшебник. — И у него будут приключения? — Много, — заговорческим тоном обещает собственный бестолковый рот. Короткая история, страниц на сто не более. У него даже первый тестовый читатель есть. На стол опускается стакан с холодным апельсиновым бамблом, дымящийся стаканчик с какао (пышная пенка взбитых сливок забавно покачивается) и фисташковый раф. — Надеюсь, это карта сокровищ, — Сукуна дергает уголком губ в намеке на улыбку Мона Лизы, откручивая пластиковую крышку со стаканчика с рафом. Юджи бросает искрящийся взгляд в сторону Мегуми, будто он поддержит любую его задумку. Спойлер этого вечера, так оно и есть. — Думаю, мы нашли дракона для нашей истории, — вообще-то давно и… где-то со вчерашнего дня, если уж быть точным. Как вообще глядеть в глаза человеку, с которого он скатал прообраз одного из главных героев? Рот Рёмена позволяет себе больше. Он игриво прищелкивает крепкими зубами и слитным движением зачесывает растрепавшиеся волосы назад. — Если герой не собирается пить какао, то коварный дракон точно на него покусится. — Фушигуро-сан, а маг может одолеть дракона? — действительно. А может? В детской сказке — да. Но если рассматривать ситуацию под другим углом. Фушигуро неосознанно прикусывает трубочку и блаженно потягивает свой кофе с апельсиновым соком. Спасибо, что не добавили карамельный сироп. — Если юный маг будет достаточно силен, умен и будет действовать нестандартно, — колени Сукуны задевают его собственные под столом, а запах персиков становится ярче аромата мокрой древесины. Черт. Попытка заглушить витающий в воздухе запах феромонов выходит где-то к середине бамбла. // Итадори. Интересно, это фамилия матери мальчика? Или второго отца? Ребенок негромко сопит, свернувшись калачиком на руках Рёмена. Он жмется щекой к широкой груди и неосознанно сжимает в кулачке ткань мягкого бежевого пальто. Надо выгулять собак. Надо дописать последние сцены. Надо рассказать Сукуне, что он украл его образ, или вернее… Он создал образ в своей голове. Он донесет некоторые детали до читателей, но что-то оставит себе. Искры смеха в уголках губ, то, как его пальцы крепко могут сжать колено под столом, то, как он вредничает, пародируя собственного сына, и как рычит, изображая грозного дракона. Он покажет читателям то, что показывает Рёмен всем и каждому. Любовь к дорогим вещам, неспешную походку, игривый оскал и шпильки слов. Он покажет опасный флирт и голод, от которого в штанах становится тесно. Он… Такси сворачивает на мост. — Я хотел спросить… то есть, ты… У Юджи другая фамилия, я просто… знаю, что это может быть не мое дело, — что ж, просто пора признать, что составлять слова в предложения вслух это не его. Мегуми понижает голос еще больше, смотря на лениво приподнятую бровь Сукуны. — Извини. — У него другая фамилия, потому что это фамилия моей семьи, — тихий ответ в ночи, взгляд, что раздевает до трусов. Мегуми ведет плечами и кивает. Железы зудят, а клыки больно режут десну. Находиться с Сукуной так близко, почти преступление. — Рёмен «творческий» псевдоним, для бренда ресторанов. Вот и вся загадка. Странно, что ты не знаком с понятием псевдонима. С твоей-то крамольной писаниной. Из горла вырывается жалкий тявкающий звук. Пальцы прячут нижнюю часть лица, подтягивая высокое горло водолазки к носу. — Это была ошибка юности. — Как «Бездна»? — с тентаклями и овиопозицей. Стыд-то какой. — Хватит меня позорить, — шипение выходит до ужаса беззлобным. Сукуна, явно почуявший слабину, чуть подается вперед и шепчет на ухо, на грани слышимости. — А та глава с выкармливанием и рождением монстров от темного властелина, не слишком реалистична. По крайней мере, дойки у твоего омеги должны были изливать молоко немного дольше, чем ты описал. Буду ждать от тебя рассказов… более красочного, молочного характера. — Откуда столько знаний по матчасти кормления грудью? — мозг не то чтобы не знает ответа, но фантазия отчаянно буксует. Юджи во сне ворочается и щелкает зубами. — Побудь молочной фермой с год после рождения ребенка, Фушигуро Мегуми, и мы вернемся к этому вопросу, — Рёмен откидывается на спинку сидения, самодовольно наблюдая за спектром смены эмоций на чужом лице. И судя по его реакции, выглядит это ужасно забавно. А может все-таки опубликовать в сборник тот рассказ с дойкой гибрида-коровки, что он писал под тематический бокс для одного секс-шопа? // Детская сказка на ночь, переговоры с издательством, завершение книги. К концу недели Мегуми знает только то, как его зовут, что по циклу его гон задерживается на четыре дня, и что собак он выгуливает третий раз на дню, судя по тому, как Блэки лежит на траве, лениво игнорируя даже муху на собственном носу. Шики ссыт на дерево. Из плюсов, он сообщил Рёмену, что использовал его прообраз для книги. Из хренового, такое количество порно-голосовых… он получал с примерно… никогда. Хриплый голос со сна рассказывает, что ему понравился образ того, как «Волчонка» натягивают на оба члена. Как обильно и послушно течет главный герой, когда дракон тире повар решил его выпороть за неподобающее поведение. Сукуна не скупится на похвалу, смешки, острые иглы насмешки. Но по-доброму. — Если бы я был на месте дракона, я бы съел эту сладкую омегу. Протолкнул бы свой язык как можно дальше, разработал бы тугое кольцо мышц. — Не думал бросить ресторанный бизнес и уйти в секс по телефону? — Мегуми неосознанно накрывает ладонью напряженный член. — Только если дела пойдут совсем на спад, — легкомысленно бросает голос по ту сторону трубки. — Из плюсов, у меня есть уже один клиент. Он писатель. — Ужас, не верь писакам, еще затащат тебя в свою книгу прообразом, вовек не отмоешься, — ладонь скользит под резинку домашних спортивок, обхватывая напряженный член у основания. Сукуна рассыпается в этом сочном смехе и чудится, что брызги персика долетают до Фушигуро. Будто все руки у него в смазке, а виновник происходящего лукавым соблазном нависает сверху. «Господин писатель». Рваный выдох удается спрятать в плече. // … есть миллион причин, почему встречаться с бетой лучше, хорошо? Они перебрасываются короткими смс в течении недели, пока Мегуми по шестнадцать часов проводит в позе креветки перед экраном ноутбука, внося коррективы, печатая расширенную версию и… этого делать не обязательно, но он хочет написать небольшую историю для Юджи? Маленькая отдушина посреди океана порева; где он пытается написать сказку для ребенка. Блэки тянет за штанину, напоминая о том, что из дома, все-таки надо выйти. Ну так, ради какого никакого приличия и ради того, чтобы они с Шики не напрудили на коврик в прихожей. Железы неприятно зудят, а слабость от подавителей, что перед гоном приходится пить чуть ли не горстями, выматывает. Спина неприятно ноет, а клыки позорно торчат наголо. Показываться Рёмену сейчас не хочется, да и страшно. Вдруг спугнет? А у них только какое никакое пятое свидание вырисовывается на следующей неделе. Фушигуро щелкает челюстью, скорее для того, чтобы разбить образовавшийся вакуум тишины вокруг, чем с какой-то еще целью. Горячий жар фантазии скатывается раскаленным камнем из груди до паха. Хочется залечь в гнездо. Чтоб было согрето теплом чужого тела, чтобы пахло приятно, чтобы тот, кто его сделал, лежал рядом, негромко мурча, скрестив лодыжки и позволив прижаться к своей груди. Кадык прыгает вверх-вниз. Утренняя осенняя хмарь за окном мешается с молочным туманом, что охватывает ветки деревьев с облетевшими листьями тонкой пеленой. Шики поскуливая, царапаeт паркет когтистыми лапами, пока Блэки уже в открытую порыкивает, намекая, что можно не тупо пялится в панорамное окно, а поднять свою задницу, натянуть треники, толстовку и наконец вывести собак на прогулку. Что ж. Довольно справедливо. // — И тебя продуло? — Если по шестнадцать часов сидеть за компьютером, а потом выползать на свет божий в одном спортивном костюме в холодрыгу, такое случается, — сонливость из-за подавителей помогает голосу стать глубже и слабее, из-за чего по телефону гораздо легче поверить в байку о простуде. Мегуми наивно предпочитает верить в это хоть сколечки. — Слышал про здоровый сон не в позе буквы «зю»? — колкость приятно щекочет что-то под ребрами. — Или для господина писателя это слишком сложно? — Издательство с тобой не согласится… — Ну издательство может согласиться на автора, который - спит нормально, но привязанный к кровати, — Сукуна цокает языком, а мысленный образ дорисовывает, как он привычно затягивает низкий хвост потуже и щупает по карманам в поиске сигарет. Привязанный к кровати… со связанными руками и с мокрой жаркой дыркой, что старается на его узле. Море контента. Издательство точно было бы не против плодов такого отдыха и… Мегуми неразборчиво мычит, пряча лицо в подушку. Блять. — Привезти тебе чего-нибудь? Том-ям с курицей и специями или сырный рамен? — Рёмен параллельно что-то печатает на ноутбуке, если прислушаться к звукам на заднем фоне. Согласование сезонного меню на зиму? Он говорил, что Ураумэ разрабатывала что-то новенькое. — Мегуми. Не молчи. А то у меня ощущения, что ты там умер. От позора и спермотоксикоза разве что… Блэки заваливается в ноги, повиливая хвостом лижет опрометчиво высунутые из-под одеяла ноги. Щекотно, горячий шершавый язык забирается меж пальцев, и Фушигуро, пряча улыбку в покрывало, сгоняет животное с кровати. Не смей соглашаться. Не смей соглашаться. Не смей! — Том-ям, — жалобно скулит тупая часть внутри него. Часть, которая хочет прикусить пахнущую персиком и мокрым деревом железу. Часть, что мечтает, чтобы его прижали к широкой груди. Часть… тупая, животная и не разумная, которой все еще нравится мысль о том, что его могут привязать к кровати. — Если ты не занят и… — Мелочь у дедушки, на кухне нет запары, а до открытия седьмого ресторана сети, еще пара недель, господин писатель. У меня точно есть время. Надо запихнуть в себя еще немного блокаторов. Он не тупое животное и не сорвется. Это просто подстраховка. // Возможно, он переоценил свои силы, потому что витающий по квартире запах персиков сводит с ума немного больше, чем ожидалось, а тупой мозг буксует еще сильнее. Он отвечает на вопросы через раз, старается не смотреть Рёмену в глаза (и на его задницу тоже, вообще на все, что ниже живота… но, это так, лирика). Ощущение такое, будто он застрял посреди сада в поместье. Сугуру выращивает абсолютно все, есть легкое ощущение, что он может воткнуть в землю любую палку и та начнет плодоносить. Персики, вишня, теплица с манго, клубника… Персики. Мегуми тяжело дышит в медицинскую маску и краем глаза наблюдает, как крепкие руки подкармливают собак. Не со стола, конечно. Сукуна ориентируется по квартире будто у себя дома. Находит корм и протягивает Шики. Шики, который отродясь чужаков не принимает, а тут метет хвостом пол и жмется теплым мохнатым боком к ногам. Молю чеши, чеши, двуногий, а я тебе век служить буду. Фушигуро плотнее кутается в кокон из одеяла и поудобнее садится в кресле. Надо весной немного пожить в поместье. Засесть под этими несчастными персиками и калякать очередное чтиво для издательства… Запах персика и мокрого дерева становится интенсивнее, так что, Рёмен оказывается чересчур близко и приседает на корточки, почти касается руками фушигуровых коленей и смотрит, лукаво, будто в голову залез. И знает абсолютно все, начиная от того, что болезнь тут нихера не болезнь, а сам Мегуми… — Ураумэ должна мне сотню, — крепкие пальцы цепляют белые хлипкие резинки маски. Даже дернуться не получается. Горячая рука держит затылок и вырваться не выйдет даже если очень постараться. — Я если честно, до последнего думал, что ты дельта. Это им без запаха везет родиться чаще всего. — Не противно? — выходит скомкано. И жалко, в духе романа. Персонаж романа сбежал бы. За ложь. Хлопнул бы дверью и драма разразилась бы на тысячу страниц и две серии книг… что-то в духе «После». Золотые искры чужого хохота ласкают слух. Грубые пальцы мягко обнимают щеки и потирают кожу скул. — Странный ты, конечно, Мегуми Фушигуро, но считаю, что все творческие личности с прибабахом, — Сукуна ерошит его волосы. — В детстве не научили разговаривать словами через рот? — У отца были проблемы с этой техникой, а опекуны думают, что я нормальный. Сукуна прижимается носом к набухшей железе под подбородком и игриво прикусывает ее, вызывая тем самым едва уловимый рык альфы. Подавители работают, но чем ближе такой желанный соблазн, тем тяжелее. // В целом, он знает, какую ахинею способен нести, когда мозг переклинивает до состояния «валить и трахать», только не рассчитывает на то, что валить и трахать будут, по итогу, его. Альфа шире открывает пасть, щерится, пока на развороченной койке происходит короткая потасовка, а его самого, слабого, как котенка, раскладывают в захвате в два счета. — Обслужу я твой узел, — Сукуна хохочет над его жалкими попытками вести игру, в открытую. Он сияет высоким осенним солнцем, склоняется близко-близко, так, что можно срастись кожей, да одежда тонким липким слоем мешает. — Успокойся. Только прежде, покажу, как приятно быть снизу. Не то чтобы внутренний альфа доволен таким раскладом. Мегуми дергается, проезжается по простыням, барахтается в одеяле и чужом запахе, от которого во рту сладко так, будто он язык в течную дырку засунул. — Всегда такой дикий в гон? Все буковки растерял, господин писатель? — Еще одно слово… и я укушу тебя, — та отвратительная темная часть, что хотела прижаться носом к брачной железе, та отвратительная часть, которая пустила Рёмена в свою квартиру сказала это. Не Мегуми. Он не хочет иметь никаких отношений, с этим животным. Розовый шелк волос пологом скрывает от всего мира, когда Рёмен смотрит глаза в глаза, покачивая бедрами о бедра альфы. Будто и вправду задумался, но… Это дитя порока и концентрат всего, что Фушигуро выплескивал на бумагу росчерком пера. Мол, получи и распишись, Нобара была права, его грязная фантазия винным морем разглядывает все самое состоятельное и может быть не такое бестолковое, что есть в Мегуми. — Повторишь мне это в глаза когда гон спадёт, тогда и укусишь так, как жаждешь, — его тон обещание, сладость любимого десерта, соблазн. Только языком проведи и утонешь в персиковом соке. Мегуми жмется губами к линиям татуировок, оставляет дорожку млечного пути поцелуев от подбородка до ключиц, неловко путаясь в пуговицах чужой рубашки, инстинкты просят разорвать кусок ткани к хренам. Здравый смысл, подсказывающий, что Сукуна не носит ничего дешевле Hermes, явно не оценит такой жест. // Когда его переворачивают на живот, будто куклу какую, альфа вновь выгибает спину, пытаясь вырваться, укусить и показать свое превосходство над тем, кто… кто в пищевой иерархии альфа/бета/омега застрял в промежуточном звене. Хотя, это с какой точки зрения глядеть, кто тут промежуточное звено. Крупные ладони обхватывают жилистые бедра, разводят половинки ягодиц в стороны. — Смазка и резинка в тумбочке, — непослушный язык рожает эти слова с неохотой. Ему хочется, чтобы о его узле позаботились, а еще, чтобы Рёмен сделал пару движений рукой по члену, додоив его будто коровку. Бархатный смех разливается теплым маслом по коже. — До смазки мы еще доберемся, — многообещающее начало, Фушигуро неловко поворачивает голову наблюдая за Сукуной. Абсолютно нагим в лучах лимонного солнца. Он заводит руку за спину, ловя вопросительный взгляд Фушигуро в плен. Мол, не смей разрывать зрительного контакта, пока я тебе этого не позволю. Щеки обдает волной стыда. На длинных пальцах гаммы поблескивает и стекает прозрачная смазка. И не нужно быть гением, умеющим складывать два плюс два, чтобы понять откуда она и почему так до одури сладко пахнет перезрелым нектарином из садов в поместье. — Утащишь это в очередной роман? — кошачья насмешка и тигриные движения. Подушечки пальцев разминают тугое кольцо мышц, смазывая, надавливая, обводя по кругу дразнящими движениями. — Зато… выйдет реалистичное описание, — мозг генерирует героев, ветку сюжета и горячую ночь в таверне, пока остальная часть команды веселится, строптивого главного героя разложит гамма, выжав за одно полнолуние все соки. Мегуми страдальчески сводит брови и зажмуривается, стоит чужому пальцу одним ввинчивающимся движением пройти во внутрь тела по костяшку. Клыки впиваются в мягкость подушки. // Он понимает, что готов, когда в дырке все настолько отчетливо и громко хлюпает от обилия смазки и лубриканта, что становится стыдно от издаваемых жалких всхлипов и собственной неспособности сдаться хотя бы на миллиметр. Сукуна цепляет натруженные розовые края двумя пальцами, растягивает, смачно плюет и вязкая капелька стекает с края тонкой нитью, прямо к потяжелевшим яйцам. Попытки хотя бы подрочить себе обернулись укусом в загривок и шлепком по бедрам. И не одним. Плечи горят от количества меток, тлеют углями неслучившихся укусов. Рядом с брачной железой обласкано все до трясущихся коленей, Рёмен глотает язвительные комментарии напополам с похабщиной. Лишь подталкивает каждым шагом к раю. Не спеша и осторожно. Особенно сильно, когда слышен шорох рвущейся упаковки презерватива. Животное внутри все еще твердит, что можно перевернуть гамму на животик, стреножить вот так же и трахнуть без зазрений. Заделать ему еще щенят, чтобы живот округлился, а грудь набухла и молоко перепачкало злосчастную рубашку от Hermes. Рык разрывает полотно спальной тишины, прерывая симфонию шороха и выдохов. — Привыкнешь, — головка стучит по растянутому входу. — Тебе твои партнеры так же говорили? — несдержанно падает камнем вниз с губ. — Мне? Никогда, — смешок перекатывает карамелькой меж острых зуб. — А альфам полезно такое слышать. Иглы насмешки. Ужас. Сукуна намеренно проезжается всей длинной вдоль расселины вперед-назад, дразнит, оттягивает удовольствие. — Останови, если станет больно, — шепот у самого уха, мокрый язык обводит ушную раковину. Он проталкивается во внутрь короткими толчками, бережно придерживает за бедра, продолжает осыпать загривок поцелуями и соцветием засосов на шее и спине. Рёмен шепчет отборную чушь в промежутках, грязная похабщина, как из собственных книг. Альфа внутри недоумевает и скребет ногтями подушку. Растяжение, ощущение заполненности… пот скатывается по виску, пока мышцы не привыкшие к такому насилию отчаянно сокращаются вокруг горячего ствола. — Блять, — поскуливание побитой псины и слезы в уголках глаз. Мегуми буквально проглатывает внутреннее тупое животное, позволяя коленям разъехаться, а Рёмену войти до упора. Почти до упора. В гостинной кто-то из собак бьется лапами о дверь на балконе. Узел, плотным горячим обещанием, единственное, что не помещается в растянутое нутро. // Мегуми со всхлипом роняет голову на грудь, когда Сукуна буквально усаживает его к себе на колени, в позе обратного наездника, продолжая таранить пульсирующие стеночки кишки. Он задевает простату, с каждым проникновением пытается протолкнуть узел во внутрь, пока, сам Фушигуро наблюдает за тем, как собственное возбуждение усиливается. Крепкий член покачивается, мясистая головка задевает низ живота и пачкает каплями предсемени кожу. — Не могу, — рассеянные по ветру слова и предложения. — Не хочу… не хочу спускать в холостую. — Не хочешь или не можешь? — Рёмен — лучшая шутка над мирозданием и системой альфа/бета/омега, порыкивает. Его ритм абсолютно варварский и рваный, он прекратил быть ровным пару минут назад и судя по тому, насколько дрожит его тело… он близок к развязке. Большие ладони тянут фушигуровы бедра на себя, вторая сущность рычит, щерится и пытается вырваться. Унизительно же. В него пихают узел словно течную омегу, а он и рад? И он после этого альфа?! Мегуми трясет головой избавляясь от навязчивого морока. — Не хо… блять! мгхм, сука какой же ты большой… — попытка вырваться обречена тем, что узел в нем уже буквально полностью. Не отлипнуть, не слезть, только прижаться задницей плотнее к чужим бедрам и пережить. — Приму за комплимент, — давка руками на низ живота, ступни проезжаются по матрасу, утопая в нем и смятых простынях. — Вот так. Умница. Умница, альфа. Сукуна потирается носом о выступающую шеренгу позвонков. Укус жжет раскаленной меткой, пока оргазм накрывает электрическим разрядом. Молния прошибает все тело, чужие пальцы оплетают шишку узла буквально подгоняя и надрачивая его, пока поток семени оседает брызгами по кровати и голому животу. Внутри пульсирует, точно такой же. Так же заполняет, так же растягивает внутри. /господи/ Блять. /боже/ Мегуми зажмуривает слезящиеся глаза позволяя перенапряженному телу наконец осесть и расслабиться под чужими чуткими прикосновениями. // Он помнит, что постель пришлось менять в срочном порядке, помнил насмешку в чужих глазах, когда сверкая голой задницей решил пройтись до ванной, а вязкая струйка смазки и спермы (презики у тебя, Фушигуро, говяные раз рвуться с одной вязки) стекала из растраханной дырки по ногам. Он помнил смазанное принятие душа, превратившееся в совместную дрочку и вылизывание текущего входа (следующий раунд за мной, утонуло в водостоке вместе с кончей). Он… Не помнил, как оказался посреди гнезда. В детстве, он иной раз заваливался к Сугуру под бок, когда тот строил подобное из кучи подушек и совместных одеял. Устраивался на нагретом матрасе рядом с гаммой и засыпал под мурчание на вибрирующей груди, утопая в таком желанном покое. Мегуми причмокивает губами, отрывая голову от подушки, соседняя половина кровати (гнезда, самого настоящего, сука, гнезда), хранит фантомное тепло чужого тела. В черепушку будто ваты набили, а во рту плавает персиковый привкус после похода в душ. В соседней комнате ручейком журчит разговор, еле слышный. Рёмен ласково тянет гласные, мед тягучих обещаний. — Я буду завтра утром, — Фушигуро улавливает кошачье мурчание, когда заходит в гостинную, смотря на то, как Рёмен, растрепанный, босой, в его — Фушигуро — майке на голое тело, треплет собак между ушей. — Пацан… нет, нельзя. Мало ли, что говорит старик. Я сказал нет. Никакого «Человека червя». Он — недовольство отца одиночки — ловит взгляд Мегуми, что прижимается плечом к дверному косяку. — Да. Угу… так можно, — Сукуна потирает переносицу, теплые лучи, крохотное чудо любви и безумная тяга родителя к ребенку. — Люблю тебя. Да, клянусь, буду рядом, уже завтра утром. А теперь на горшок, чистить зубы и в кровать. Узнаю, что смотрел ночью телевизор… да. Прямо именно так и никак иначе, Юджи. Спокойной ночи. Он откладывает телефон, откидывая на спинку дивана. Мягкие длинные пряди растекаются по плечам причудливыми розовыми разводами по белизне ткани футболки. — Если нужно уехать, то… Рёмен издает лающий кряхтящий звук, чем пугает притихшую в его ногах Шики. — Все в порядке. Все равно обещал старику, что оставлю Юджи у него на выходных, — едва ли приоткрытые глаза и расслабленная поза. Кольца черной вязи тату обнимают крепкие ляжки и икры. — Как самочувствие, господин писатель? Хорошо? Просто замечательно? Он слаб, но соображает немного больше, чем утром. Мерцающие фонари за окном, шум машин, подогрев полов, уютный полумрак и закипающий на плите чайник. Дом еще никогда не ощущался настолько домом. Персики и влажное дерево. Запах оседает на коже. — Соображаю, чуть больше, чем утром. Сукуна хлопает ладонью рядом с собой. Блэки недовольно позволяет пристроиться рядом, пока Фушигуро трется носом о чужое голое колено. Хочется вернуться в гнездо. Хочется прижаться к Сукуне плотнее. Хочется… Подушечки пальцев массируют затылок и ощупывают метки на шее. На плите едва слышно посвистывает чайник.