раны.

Олегу больно. Больно, когда он приходит в сознание, умирая от резкой, обжигающей боли. В него стреляли. Серëжа стрелял. Голова кружится, когда он с трудом поднимается на ноги, оглядывая лужу крови, оставленную им же, на полу. Каждое движение дается ему с трудом, однако он не настолько жалок, чтобы умереть прямо здесь. Это было бы слишком просто, не так ли? Олегу больно, когда он вспоминает прожигающий, ненавидящий взгляд, которым одарил его Серëжа; чужую руку, сжимающую пистолет, которая вот-вот направит ствол в его сторону. От осознания, что это сделал человек, который был для него всем, человек, к ногам которого Волков был готов положить весь мир, человек, который заменил ему семью, хотелось сдаться. Просто сдаться, оставив все так, как есть. Но это не в его духе. Олегу больно, когда он делает шаги, с каждым понимая, что они обречены. Наверняка это провал. Он не поможет, не доверится вновь, не в этот раз. Две застывшие фигуры впереди кажутся ему собственным бредом. Почему они не движутся, почему не кидаются друг на друга? Неужели... Да, больно. Но еще больнее становится, когда в поле зрения оказывается он. Серёжа, прижимающий руку к окровавленной рубашке. Мир пошатывается для Олега уже во второй раз, но, кажется, в норму он уже не вернется. Он забывает про собственные ранения, в одно мгновение оказываясь рядом. Игорь поднимает на него полный вины и сожаления взгляд, даже не сопротивляясь, когда его сдвигают в сторону. Волков падает на колени, притягивая к себе Серёжу, укладывает на них его голову и смотрит в глаза. Голубые, затуманенные пеленой слёз. В них больше нет ненависти, нет того искрящегося безумия, лишь тихая грусть. — Серёжа... Серёж, нет. Посмотри на меня, — просит срывающимся голосом, не веря в то, что это всё реально. Разумовский дергается, видя кровь на его лице, видя на одежде дыры от пуль, а главное, полный отчаяния взгляд. Руки безвольно опускаются, и он, еще секундой ранее готовый поверить в то, что все, кроме него, в порядке, граничит с паникой. — Т-ты... В тебя... стреляли? — с трудом выговаривает, тут же делая прерывистый вдох. Олег обхватывает его лицо дрожащими руками, поглаживает щеки большими пальцами, стирая дорожки слез, и улыбается. Через силу, но улыбается. Ради него. — Все хорошо, Серый. Я в порядке. Но тот не реагирует. Взволнованно оглядывает, а глаза все больше краснеют. В них мелькает догадка, и он, задыхаясь, едва различимо утверждает. — Это... был я. Их слезы смешиваются, когда Олег склоняется над ним. Он больше не может быть сильным. Может, никогда и не был. — Нет. Нет, не ты, — вкладывает в эту фразу всю свою уверенность, лишь бы помочь. Помочь поверить в то, что сегодня он побыл героем. Его героем. Взгляд Серёжи проясняется. Кажется, он хочет спросить что-то еще, но вздрагивает, едва приоткрыв рот. Силы стремительно его покидают. Олег уже в открытую плачет. Первый раз в жизни плачет перед ним. Накрывает леденеющую ладонь своей, крепко сжимает, чувствуя, как тело под ним бьется в предсмертной агонии, и смотрит. Смотрит в любимые голубые глаза, которые когда-то сияли при одном лишь его виде, а теперь в них умирает жизнь. Серёжа был его солнцем, освещающим жизнь в самые худшие моменты. Но теперь это солнце потухло. Когда он вздрагивает в последний раз, а затем навсегда замирает, Олегу кажется, что он умер вместе с ним. Закрывая ему глаза, Волкову кажется, что он вырывает собственное сердце. И это сердце предательски отзывается в груди, напоминая, что так биться без Серёжи уже не будет.