Роковая страсть, или Вампир и собачка - не пара

Ванда зашла в комнату, которую ей выделили хлебосольные и радушные хозяева, аккуратно прикрыла за собой дверь и сердито притопнула. И тут же недовольно сморщилась. Всё-таки эти сапожки, хоть и сшитые на заказ, были чертовски неудобны! Ванда тут же одёрнула себя — не стоило поминать нечистого в этом и так богом забытом месте. И так тут какая-то чертовщина творится… Ну вот! Опять! Ванда хотела снова топнуть, даже изящно приподняла левый сапожок, но передумала. Сопя и фыркая, так что на голове шевелились уши, она стянула с себя корсет и проклятые сапоги. Нет, всё-таки далеко им до пресвящённой Европы! Там давно эти глупости отменили. Все самочки ходят в свободных нарядах, которые не стесняют их движений. А тут, в этом чёртовом захолустье! Да что это такое! Она сама сейчас накличет на себя беду. Ванда пошевелила пальчиками с длинными чёрными коготками и блаженно зажмурилась: хорошо же всё пройтись босиком по тёплому деревянному полу. И хорошо, что до этой деревни ещё не докатилась мода непременно красить полы или хуже того — выкладывать каменной плиткой. Ванда потянулась всем своим пушистым стройным телом, подошла к окну и отдёрнула тяжёлую бархатную портьеру. И ничего не увидала: стекло было изрисовано морозным узором, причудливым и даже изысканным. Но Ванде было не до ледяных красот. Деятельная натура требовала действия. И — немедленного! В раздумьях она прошлась по комнате, негромко цокая коготками по полу, подошла к высокому, в её полный рост, зеркалу и заглянула в него. Отражение отвлекло её от тревожных мыслей. Всё-таки она чудо как хороша! Щёчки, покрытые мягкой, нежной шёрсткой, блестящей и ухоженной, длинные усы, маленькие чёрные глазки… Но любование собой не могло надолго занять Ванду. В конце концов! Она луговая собачка, а не хомяк какой-то! Пора действовать! Ванда обулась, накинула шубку поверх тёплого дорожного платья и выскочила за дверь. Надо же, а на улице оказалось вовсе не так темно, как виделось из освещённой комнаты. Солнце только-только спустилось за горизонт, и вокруг были таинственные сиреневые сумерки. Всё казалось вокруг нереальным и даже — сказочным. Душа Ванды наполнилась предчувствием, от которого сами собой сжимались пальчики на лапках и сердце стучало тревожно и сладостно, как перед свиданием. Захотелось громко, как в детстве, расхохотаться на всю улицу и заскакать в безудержном веселье по глубоким сугробам, не думая о приличиях. Ванда так непременно и сделала, если бы не заметила какого-то хомяка, явно из крестьян, который широко шагал через заснеженное поле по направлению к дому панов Заблуд. Ванда на секунду удивилась, что тот идёт так спокойно и споро, потом ей показалось, что хомяк вовсе не отбрасывает тени, но тут на улице стало темнее, и она списала увиденное на спектрное преломление лучей. Так, кажется, назывался это оптический эффект. Она тонко улыбнулась, довольная своей учёностью. Меж тем, хомяк-крестьянин оказался совсем рядом. Он был высок и на удивление ровно держал спину. Если бы не слишком простой, прямо-таки — затрапезный наряд, Ванда непременно бы решила, что это и не крестьянин даже, и не хомяк ни в коем случае, а вполне себе благородный сурок-шляхтич. Но это этого же не могло быть? Откуда тут шляхтичу взяться-то? — Любезный, не подскажешь ли как пройти к местному кладбищу? — повелительно и строго обратилась Ванда к хомяку. Хомяк качнулся, словно нависая над маленькой луговой собачкой и странно мурлыкающим голосом (уж не кот ли это?!) прошелестел в самое ухо Ванды: — А что прекрасная панна забыла в такой час на кладбище? Голос у хомяка (а хомяка ли?) был завораживающим и таким чудесным, что Ванда совсем позабыла, зачем вышла на улицу. И вправду, зачем ей кладбище? Да, там, поди, одни домашние животные! Ванда сама не заметила, как неведомый рыцарь, а это был именно — рыцарь и кавалер, Ванда в этом больше не сомневалась ни секунды, увлёк её с дороги в сторону хозяйственных построек. На какой-то миг она пришла в себя, огляделась по сторонам и пролепетала: — Ах, куда вы меня ведёте?! — Ванда, вы так хороши и свежи… Как глоток чистой родниковой воды для утомлённого дорогой солдата… А я старый солдат, и не знаю слов любви… Ванда… Разве она говорила этому знатному сурку, как её зовут?! Словно прочитав её мысли, галантный кавалер напомнил: — Разве вы забыли, прекраснейшая панна Хрясь-Поломацкая, нас же представили друг другу третьего дня! И в голове Ванды сама собой всплыла картина: вот они сидят за столом в доме Амброзия и Хоронаты Заблуд, вот открывается дверь и входит высокий статный господин в сером кафтане, и пан Амброзий говорит: — Дорогая кузина Ванда, позволь представить тебе нашего доброго соседа пана Стаха Петухова-Вольского! Пан Стах смотрит на Ванду пронзительными серыми, как сталь глазами, проводит по чёрной с проседью шерсти породистой лапой и скалится так, что у Ванды замирает сердце, а потом начинает бешено колотиться, словно пытается вырваться из груди. — Да-да, — шепчет Ванда, глядя в эти невозможные, такие мужественные, но нежные глаза, на дне зрачков которых плещется алое пламя страсти. Шепчет, а сама чувствует, как слабеют её задние лапы, как по хребту прокатывается волнами шерсть, которая буквально встала дыбом от неги и восторга. Скрипнула старая дверь, пропуская их внутрь сенного сарая, негромко запели под их лапами ступени приставной лестницы. И вот они уже на самом верху, на сеновале. Вокруг только душистая пахнущая летом и солнцем сухая трава. И пан Стах… И его сильные лапы… Как нежно и крепко он обнимает её, как ласково, но решительно обнюхивает шею, зарывается носом в шерсть, призывно покусывает за ухо… Опускаясь ниже по короткой шее в нежных складочках меха. Вот он уже развязал тесёмки кружевного воротника. Вот наклонил и чуть отвернул её мордочку лапами, чтобы в порыве страсти припасть к тёплой, пульсирующей жилке на шее… И вдруг пан Стах заверещал ну совсем не как рыцарь и галантный кавалер. Ванда даже и не предполагала, что сурки могут так верещать… Ну, прямо как развязные выхухоли, когда им прищемляют хвост дверями. Ванда такое проделывала, когда проживала в Лондоне. Местные нахальные выхухоли и бобры пытались распускать лапы, надеясь погреть их в тёплом мехе глупенькой луговой собачки из Варшавы. — Курва!!! — зашипел пан Петухов-Вольский, окончательно теряя морду, — Бобр курва! А не дама Сурок! Шипит, а у самого во лбу дымиться отпечаток серебряного креста. А сам крест сжимает в лапах Ванда. В следующую секунду вампир Стах, а вовсе даже не пан и не кавалер, и уж тем более — не рыцарь, бросился на Ванду, но тут же был отброшен мощной воздушной волной назад. Domine, exaudi orationem meam. Et clamor meus ad te veniat! — Ванда почти кричала, тыча в сторону вампира крестом и судорожно вспоминая окончание заклятия. — Ну, так вообще нечестно. — Надо отдать пану Стаху (или всё же вампиру Стаху?) должное, морду он потерял ненадолго — почти сразу же и нашёл и заговорил спокойно, хоть и несколько обиженно. — Надо же предупреждать, мадмуазель, что вы из этих. Из Луговых Собачек Святого Престола. Я б тогда и связываться не стал. Не успела Ванда закончить начатый обряд экзорцизма, как импозантный сурок растаял в воздухе обрывком тумана. Ванда поднялась на лапы, не торопясь отряхнула травинки с простой, но очень модной в этом сезоне юбки, невозмутимо поправила шляпку, каким-то чудом удержавшуюся на её голове, и спокойно спустилась вниз. У изножья лестницы она остановилась и задумчиво провела коготочком по старинному серебряному кресту, потом надела на шею потемневшую от времени цепочку и аккуратно спрятала крест под платье. Ванда шагала по узкой тропке, свет звёзд освещал ей дорогу. Она шла и размышляла, что пану Амброзию и кузине Хоронате нипочем не расскажет про сегодняшнее происшествие. А то, и правда, ещё сожгут склеп ненавистного им Петухова-Вольского. Лучше она сама туда сходит. Всё-таки пан Стах — очень галантный кавалер! И можно попытаться с ним договориться. Ванда мечтательно оскалилась в усы и резво потрусила к дому Заблуд.