Сила верности моей твоей скверности пропорциональна

Помещение слабо освещает небольшая лампа. На столе стопками лежат аккуратно собранные папки по текущему делу. Недопитый сладкий чай остывает в кружке. Тишину нарушает назойливое тиканье часов и тяжёлые шаги. Оперуполномоченный Суворов Марат сегодня мрачнее обычного, слегка растерян, ходит из стороны в сторону, не может собраться с мыслями. Руки дрожат, как всегда, когда нервы на пределе. Причиной беспокойства служат нерадостные новости: на днях неизвестные с особой жестокостью расправились с сотрудником МВД. Марат знает его лично, близки не были, но работали вместе. Ни у кого нет сомнений, что это дело рук преступной группировки, орудующей на территории Казани последние пару лет. Следственной группе в этом месяце удалось выйти на одного из них, но тот был серьёзно ранен при задержании, скончался в больнице, потому не успел дать никаких показаний и дело снова зашло в тупик. День подошел к концу. Марат закрывает кабинет и покидает рабочее место. Льёт дождь, погода мерзкая. Тучи затянули небо, закатное солнце едва пробивается сквозь них. Холодный ветер забирается под воротник куртки, морозит кожу. Марат морщится, выходя на улицу. За пару движений преодолевает ступеньки и спешит покинуть отдел. Взгляд опущен, руки в карманах, ходьба быстрая — таким и видят обычно Суворова. — Марат, — он оборачивается, откликаясь на собственное имя. Под крышей здания стоят, прячась от дождя, Ильдар Юнусович и молодая девушка, новоиспечённая сотрудница правоохранительных органов. Марат подходит ближе, выжимает из себя кривую улыбку и здоровается с коллегами. У Ренаты меж пальцев зажата тонкая сигарета, на фильтре остаются следы от помады. Он не дал бы этой девушке больше двадцати, она выглядит совсем ещё юной и невинной, в глазах её читается какая-то детская наивность. Курение ей не к лицу. Рената улыбается в ответ, смущенно отводит взгляд вниз. Марат тоже закуривает, за компанию. Девушка не производит на него впечатление. Он смотрит в сторону, наблюдая как дождевые капли приземляются на асфальт и образовывают лужи, отражающие серо-голубое небо. — Ты что-то хотел? — вдруг от чего-то дергается, поворачивается к Ильдару и напрямую задает вопрос. — Да нет, иди, иди. Спешишь куда-то? — Старший следователь в привычной ему манере острит, а у Марата по спине дрожь пробегает, кажется, будто он знает всё. — Не особо, — Суворов теряется, не может придумать себе оправдание; чувствуется на языке острый вкус предательства. — Пойду всё-таки, — выдает наконец, спустя полминуты неловкого молчания. Недокуренная сигарета отправляется в мусорный бак. Марат прощается и выходит из-под укрытия навстречу проливному дождю. Рената закручивает на палец прядь мелированных волос, следит за коллегой, что вскоре скрывается за соседним зданием. — Он славный парень, нервный бывает, вот как сейчас, разговорить его трудно, а так ничего… — поясняет Ильдар, оставшись с девушкой наедине. Непринужденно, так, будто не понимает, чем вызваны странности Марата. Эта тема никогда не поднимается. Ничего не случилось. — Не женат, — совсем уж открыто намекает Ильдар, от чего Рената слегка краснеет. — Даже странно, что нет никого, — озвучивает она мысли вслух, о чем тут же жалеет. — Первая любовь трагично закончилась, — мужчина вздыхает, невольно всплывают в памяти события прошлого, — С тех пор ни с кем ничего… Но ты присмотрись к нему, всё равно. Понравился? Ренате неловко становится от того, что оперативник её так быстро рассекретил; думала, её симпатия к Суворову совсем незаметна. — Я работать вообще-то пришла, а не жениха искать, — ловко уворачивается от ответа девушка, стараясь звучать уверенно и хладнокровно, как и положено сотруднику милиции. Ильдар улыбается, слегка хлопает её по плечу в знак одобрения. — Бросай ты эту гадость, — наставляет по-отцовски, взглядом указывая на тлеющую сигарету.

***

Капли бегут по обнаженному телу, оно согревается в горячей воде. Глаза закрыты, пальцы путаются в волосах. Марат вдыхает приятный запах шампуня. Расслабляется, растворяясь в удовольствии. Не хочется вылезать из-под душа. Он дарит желанное тепло, кажется, будто обнимают всего целиком, заботливо помещают в кокон, защищающий от внешнего мира. В квартире стоит привычная тишина, даже соседей через тонкие стены сегодня не слышно. Суворов в свою тесную однушку никого не водит, да и некого. За те несколько лет, что он живëт здесь, разве что Ильдар пару раз заходил. Его он в последнее время тоже сторонится, тот повадился лезть к нему с расспросами о личной жизни. Марат ходит по тонкому льду, и от того всё чаще его одолевает паранойя. Ловит на себе косые взгляды, слышит шепот сотрудников отдела, уходит от неэтичных вопросов. Порой кажется, что его давно рассекретили и просто ищут удобный момент, чтобы поймать с поличным. Он понимает, что со стороны выглядит странно. В свои почти двадцать пять до сих пор один, в то время как у ровесников давно есть семьи, кто-то уже обзавелся детьми. Они живут свою правильную, нормальную жизнь, и наверняка думают: «что-то с этим Суворовым не так, какой-то он не такой…» Должно быть, распускают слухи, пидором считают или импотентом. К этому не привыкать. Марат не знает, о чем они болтают за обедом, что обсуждают в курилке, про кого говорят в перерывах на кофе. У него не бывает желания вклиниться в разговор, подсесть к коллегам в столовой, поздороваться с ними первым. Они чужие, хоть и заодно с ним. Кроме Ильдара, которому Марат обязан своим нахождением в МВД, он ни с кем не пытается сблизиться. Компания старшего оперативника его устраивает, притерлись друг к другу со временем. Забылись старые обиды. Держит рядом эмоциональная привязанность, которую глупо было бы отрицать. Ильдар помог тогда, наставил на «путь истинный», сделал из малолетнего бандита человека. Искупал вину? Жалел? Или действительно увидел в Марате достойного? В таком случае, он крупно облажался. Тут только посочувствовать можно. Взял под опеку уличного отброса, на ноги поставил, открыл дорогу в долгую счастливую жизнь. И чем же тот ответил своему благодетелю? Пройти через ад, чувствовать, как внутри разрываются органы, как утекает собственная жизнь сквозь дыру в голове; чудом вернуться обратно, на долгие месяцы застрять в белой палате в окружении трубок, пикающих аппаратов и суетливых медсестриц; выкинуть из жизни пару лет, заново научиться ходить, пробовать снова и снова пока не получится; просыпаться в холодном поту, задыхаться, идти туда, где не ждут, быть там, где страшно, а страшно везде; принять новую реальность, смириться; собрать остатки себя по кусочкам и построить из них что-то новое; начать с чистого листа; не сдаться. Для чего? Если бы Бог хотел сделать подарок, он бы отнял такую жизнь, он бы не оставил своего сына в одиночестве мучиться от собственного уродства, так что это определенно проклятие. Марат неохотно выползает из ванной, ежится от холода. Роется в шкафу в поисках свитера, надевает его поверх футболки, шерсть колется противно. Купленные недавно джинсы слегка велики, он закрепляет их ремнем, затягивает туго — так хорошо сидят. Суворов поправляет волосы, приглаживает рукой отросшую челку. Смотрится в зеркало: взгляд усталый, под глазами тёмные круги, вид в целом болезненный. Он выдыхает разочарованно: совершенно собой недоволен. Дождь за окном продолжает мелко накрапывать, он и не думает прекращать. Марат не думает останавливаться. Может, лучше было бы остаться сегодня дома, привычно залипнуть в экран телевизора, просидеть так до глубокой ночи, пока шум мыслей в голове не вытеснит усталость, но липкую тревогу никак не унять пока проблема не будет решена. Суворов выходит из подъезда, ныряя в объятия мокрого холода. На улице уже зажглись фонари, они освещают ему дорогу, не ведущую, однако, ни к чему хорошему. Марат дрожит. Вновь одолевает проклятый тремор, он ненавидит это больше всего. Так и не смог избавиться от судорог, всё время возвращаются, стоит ему оказаться в состоянии стресса. Время, кажется, тянется бесконечно, с ума сводит ожидание. От дома Суворова до окраины города пешком чуть меньше часа. Марат держит путь через промзону, пересекает железную дорогу и петляет по знакомым дворам. Он то и дело оглядывается, преследует ощущение, будто у него на лице написано кто он, куда направляется и с какой целью; стоит только столкнуться с кем-то из прохожих, как тот сразу всё поймет. Голые ветви деревьев бросают на асфальт причудливые тени, Марату кажется, что они ползут вслед за ним, будто всё его отвратительное внутреннее наружу выбирается и постепенно окутывает тьмой, желая в ней растворить.

***

Суворов поднимается по лестнице на четвертый этаж. Подходит к двери, той, что без номера. Дважды жмет на звонок, ждёт ответа. — Кто? — слышится с той стороны; это Андрей. — Милиция, — язвит Марат. — Заходи, — Васильев открывает, узнав его по голосу. Они сидят на кухне. Тёплый, мягкий свет рассеивается по комнате. Шпарят батареи, быстро становится жарко. Суворов стягивает с себя свитер, аккуратно вешает на спинку стула. Он не решается заговорить первым, ловит момент обманчивого спокойствия, не желая его портить. Тлеет зажатая меж пальцев сигарета, дым вытесняет из головы беспокойные мысли. Марату кажется, что здесь даже уютно, по крайней мере лучше, чем у него квартире. Дом Васильева ближе, чем собственный. Андрей стоит у плиты, следит за закипающим чайником. Суворов бесстыдно пялится на подкаченное тело, обтянутое тонкой майкой. На плечах тюремные наколки, звёзды воровские под ключицами, руки в аббревиатурах, значение коих Марату неизвестно. Стрижен, как всегда, коротко, другим его и не вспомнишь. В памяти иногда всплывает размытый образ пай-мальчика пианиста, но от реальности он так далек, что кажется, этого и не было вовсе. Суворов следит внимательно за чужими движениями, они плавные и уверенные, пальцы Андрея, длинные, тонкие, легко проходятся по поверхности стола. В горле застывает ком, Васильев нарочито спокоен, внешне чувства не проявляет — это пугает сильнее, заставляет тревожно ожидать момента, когда они вырвутся наружу. Андрей ведёт себя непринужденно. Он разливает по кружкам заварку, разбавляет её холодной водой. Кладет гостю в чай пару кубиков сахара, неторопливо перемешивает. Марат непроизвольно трясёт ногой, руки его мелко дрожат, что контролю не поддается. — Нервничаешь? — спрашивает Васильев, будто всё в порядке, будто не о чем переживать. — Это ты его убил? — без стеснения выдает Марат; то, что Андрей на такое способен для него давно не новость. Васильев ставит перед ним кружку горячего чая, сам садится за стол. — Это ваших рук дело, я знаю, — Марат делается серьёзным, хмурится, поджимает губы, — Все так думают. Он продолжает перемешивать ложкой чай, несмотря на то, что сахар в нём давно растворился. — Это допрос? — Андрей вскидывает брови, взгляд с оперативника не сводит. — Просто ответь, — Суворов под его взглядом плавится, не требует, скорее просит жалобно. Он и сам всё знает, не дурак, понимает, что происходит. Васильев назло тянет время, издевается — это всё тоже часть воспитательного процесса. — Вы убрали нашего человека, мы — вашего, — наконец заключает он, — Это справедливо. У Марата глазки загораются, смотрит с ненавистью на довольного Андрея, рот открывает, чтобы снова ему предъявить, но тот перебивает. — Я тебя предупреждал, но ты не послушался. Не помнишь, о чем мы договаривались? — Васильев понижает тон, говорит медленно, чтобы каждое слово дошло до собеседника, будто объясняет непослушному ребенку в чем тот провинился. — Не было никакого договора, — выплëвывает ядовито Марат, теряя самообладание. Андрей не отвечает, наблюдает за тем, как к оперативнику подступает истерика, даёт ему возможность оправдаться. — Я всё сделал, чтобы мы туда не поехали, доволен? Нихуя не сработало. И я предупреждал тебя, что они на него вышли. Он сам проебался, ты бы нашёл кого поспособнее, хотя та-ак палиться — это ещё уметь надо! — театрально восклицает Марат. Он встаёт со стула, руками упирается в стол, нависает над сидящем напротив Андреем, тот непоколебим. — Знаешь, это твой косяк. Доверил такую работу долбоебу, блядь. Ты их с улицы набираешь? Это пиздец! О чём ты думаешь? Подставил себя, подставил меня, как так можно-то? — Суворов с места подрывается, ходит хаотично по комнате, размахивая руками, — На меня весь отдел косо смотрит. Ты документы эти видел? Там уже нихуя не придумаешь, всему пизда! Вот они всё узнают, и что ты будешь делать? — голос дрожит и срывается. — А ты ещё громче об этом кричи, — осаждает его Андрей, — Тогда и соседи в курсе будут. Марат замирает на месте и замолкает. Облокачивается об стол, прячет лицо, пальцами трёт виски. — Я заебался, — шепчет на выдохе, — Я, блядь, стараюсь. Ты не видишь? Суворов под давлением Андрея сам перестает верить в свою невиновность, но от чего-то до последнего пытается себя защитить. Плевать, за кем правда. Он им недоволен — это главное. Марат ничтожен, совершенно бесполезен, раз не может Васильеву угодить.        — Я дал тебе простую задачу, всего-то нужно было следить за своими шавками, чтоб не лезли куда не надо, не срывали нам планы. Я не просил оценивать моих людей, давать советы, волноваться о моем будущем. Держать мусоров под контролем — вот и всё, — Андрей звучит строго, он всё ещё сдержан, но с каждой минутой становится опаснее. — Ты не справляешься, Марат, — фраза молнией бьёт в голову. — И что теперь? Хочешь сказать, я следующий? — Суворов нервно смеётся, взгляд полный надежды на Андрея бросает, тот молчит. Марат знает, что он не ответит. Так и будет сидеть тут без слов и движений, одним только присутствием подавляя его волю, и он сдастся в конце концов, как преданный пёс приползёт к ногам своего хозяина. Из раза в раз он приходит в его квартиру, отдаëтся беспрекословно, позволяет ноги об себя вытирать, а на работе врёт всем о том, что не знает ничего, своих подставляет, чтобы в итоге остаться ни с чем; давно пора это заканчивать. Суворов молча выходит из комнаты, направляется в коридор. В порыве уйти накидывает на плечи куртку, как вдруг замечает лежащий на тумбочке пистолет. Он теряется, не понимая, как только Васильеву наглости хватает разбрасывать по дому оружие. Ни стыда, ни совести. Андрей застывает в проходе, наблюдая за растерянным Маратом. Он терпеть не может эти показные истерики, но дает ему время, ждет пока тот перебесится. В коридоре темно, фигура Васильева выделяется пятном на фоне залитого светом дверного проёма. Он опирается плечом о косяк, скрещивает руки на груди, смотрит так, будто особо не заинтересован. Марат слышит чужое ровное дыхание, у него же сердце бешено колотится, не получается никак себя успокоить. — Из него ты стрелял? Суворов берёт в руки пистолет, снимает курок с позиции, предотвращающей выстрел, и, держа палец на спусковом крючке, наводит на Андрея. По весу оружия определяет, что оно, вероятнее всего, заряжено. — Три пули в грудь всадил, затем контрольный в голову, — отчитывается Марат, вспоминая, как выглядело на судебных фотографиях тело убитого сотрудника, — Тебе это понравилось? Андрей делает шаг вперёд, навстречу оперативнику, тот пятится назад, крепко сжимая в дрожащих руках пистолет. — Положи на место, — приказывает Васильев, эмоционально не реагируя. — Как ты его убил? Быстро и без сожалений? Или растягивал удовольствие? Он сопротивлялся? Ты долго думал перед выстрелом? Сразу скрылся с места преступления или ждал пока он дышать перестанет? Скажи… — словно в бреду тараторит Марат. Андрей подходит ближе, пока дуло пистолета не начинает упираться ему в грудь, чувствуется холод металла на коже, где-то в районе сердца. Он смотрит сверху вниз на перепуганного оперативника, ловит в темноте его взгляд и наконец устанавливает с ним твердый зрительный контакт. — Успокойся, хватит глупостей, — Васильев кладет ладонь на чужую щёку, поглаживает большим пальцем, проходясь по старому шраму. — Да, я его убил. Мир не рухнул, выдыхай, — тон смягчается, ласковые нотки слышатся в низком мужском голосе. Марат сдаётся, опускает пистолет и стыдливо уводит взгляд вниз. — Давай сюда, — шепчет Андрей, осторожно забирая оружие из его рук, — Молодец. Он уходит в другую комнату, оставляя Суворова в смятении. Марат знает, что провинился, понимает, что усугубил ситуацию непристойной истерикой, но Андрей обманывает ожидания лаской, которой хочется ещё. Не держит, но и не отпускает. Суворову ничего не остаётся, кроме как вернуться к нему. Он медленно подходит к комнате и заглядывает внутрь. Васильев стоит у окна и вертит в руках пистолет, изящные пальцы скользят по стволу. — Правда хочешь знать, как я это сделал? — он первым нарушает молчание. В его глазах холодный свет отражается, губы расплываются в лëгкой ухмылке. — Показать тебе? — предлагает так, будто это совершенно обычное дело. — Я не… — Марат не успевает оправдаться; его время вышло. — Иди сюда, что как неродной? — перебивая, подзывает к себе Андрей. У Суворова ноги от страха подкашиваются, хочется прямо сейчас убежать и не возвращаться никогда в злополучную квартиру, но так нельзя, нужно принять заслуженное наказание. Он подходит ближе, снова чувствует на себе тяжëлый взгляд бледно-голубых глаз. — Опустись, — командует Андрей, свободной рукой давит ему на плечо. Марат слушается, становится перед ним на колени, лишний раз не шевелится, молча ждëт дальнейших указаний. Васильев грубо хватает за подбородок и тянет на себя. Контрастно мягко проводит по губам подушечкой пальца, очерчивает скулы, рисует воображаемую линию от виска к щеке, касаясь побледневших с годами шрамов. Жаль, в темноте не разглядеть всю красоту изуродованного личика. Марату кажется, что у него вот-вот остановится сердце, когда Андрей подносит к его лицу пистолет. Он вздрагивает, слегка подаëтся назад. Васильев в ответ на это хватает за волосы и тянет на себя. — Дëрнешься — мозги вышибу, — не угроза, предупреждение. Дуло пистолета скользит по губам и упирается в сжатые зубы. Андрей держит палец на спусковом крючке, взглядом приказывает открыть рот. Марат жмурится, мелко дрожит, но слушается. Ствол ложится на язык, медленно входит глубже. Холодный металл неприятно ощущается во рту. К горлу подступает тошнота, Суворов старается подавить еë. Андрей ловко обращается с оружием, имитирует толчки: вводит до упора, заставляя открыть рот шире, затем возвращает к себе. Марат знает, ему ничего не стоит выстрелить. Жизнь непутёвого оперативника находится в преступных руках, он отдал еë добровольно, давно ещë. Как вообще можно было опуститься до такого? Нарушить закон, запутать следствие, поставить под угрозу тех, кого должен защищать, отказаться от своих идеалов и принципов чтобы втайне ночами отдаваться криминальному авторитету, готовому в любой момент нажать на спусковой крючок. Отвратительно. Хуже того, что Андрей ставит его на колени и суëт в глотку пистолет, только тот факт, что у Марата на это встаëт. Стыдно и самому себе в этом признаваться не хочется. — На меня смотри, — Васильев повышает голос, надавливает пистолетом оперативнику на язык. Суворов открывает глаза, смаргивает слезы, образовавшиеся в уголках. Взгляд щенячий устремляет на Андрея, в нëм читается животный страх. Марат в таком состоянии удивительно послушный, на всë готов, лишь бы сохранить свою никчемную жизнь. — Он не сразу сдох, успел помучиться. По земле ползал и рыдал, как сука, просил меня его в живых оставить, — протягивает Андрей, явно собой наслаждаясь. Суворов следит внимательно за выражением его лица, пытается считать эмоции и предугадать дальнейшие действия, но те остаются загадкой. Ему всë больше кажется, что Андрей не человек вовсе — что-то большее, неподвластное, недостижимое. Он обладает сверхсилой и тайными знаниями, видит больше чем остальные. Он подобен Богу — так же жесток. — Я заставил его встать на колени, прощения попросить, сказал, что если хорошо попросит, то подумаю, — продолжает Андрей, заводя ствол за щеку до упора. — Приставил к его голове пистолет. Вот так, — ствол упирается в стенку неба, заставляя максимально широко раскрыть рот. — А затем выстрелил. Андрей одним движением резко вытаскивает оружие. Марат не успевает опомниться, как в лицо ему прилетает пощечина. Он вскрикивает от неожиданного удара и обессиленно опускается на пол. Дышать становится легче, кажется, что опасность миновала. Суворов быстро моргает, смахивая слëзы с ресниц. Возбуждение однако не покидает его, разум туманит. В штанах становится тесно и очень хочется эту проблему решить. Андрей нарочно утрирует, устраивает представление для Марата, сдержаться просто не может, безумно нравится то, как он от ужаса дрожит. В руках Васильева власть над чужой жизнью и он упивается ей. — Не хочешь загладить вину? — он облокачивается о подоконник, принимая более расслабленную позу. Марат поднимает на него голову, понимая прекрасно, о чëм его просят. Он пододвигается ближе, руки тянет к чужому ремню. — Только нужно хорошо постараться, — издевательски добавляет Андрей, наблюдая за тем, как Марат дрожащими пальцами пытается расстегнуть пряжку. — Справишься? — Постараюсь, — шипит Суворов, и Андрей на секунду жалеет, что убрал пистолет: с ним оперативник как-то посговорчивее. Марат снимает с него джинсы, пальцами проводит по ткани нижнего белья, ощупывая твердый член, дразнит, хватает же смелости. — В рот возьми, заебал, — грубо прерывает его Андрей. — Я знаю, что делать, — злится в ответ Марат, недовольный тем, что его отвлекли от процесса. Полностью избавив партнëра от одежды, он наконец припадает губами к головке. Долго на ней не задерживается, начинает вести языком по стволу от основания до конца, несколько раз повторяет движение, делает, как Андрей любит — за несколько лет всë уже выучил. Марат пробует взять глубже, член входит наполовину, головка скользит по внутренней стороне щеки. Он помогает себе рукой, но Андрею этого мало. Васильев запускает пальцы в его волосы, забирая контроль над процессом. Ему нравится наблюдать за тем, как Марат послушно принимает член — зрелище, достойное внимания, ни один порнофильм рядом не стоит. Внутри него тепло и влажно, хорошо так, что Андрею трудно сдерживаться. Он шумно выдыхает, подавляя стон удовольствия. Член ощущается во рту приятнее и привычнее, чем пистолет. Марат старается, как и обещал. Следит за реакцией партнëра, и, получив одобрение, тает, забывая обо всëм остальном. Видит, как тому хорошо, хорошо с ним, от его присутствия и от его действий. Андрей способен сделать его по-настоящему ценным. Марат в моменте обещает себе никогда больше его не подводить и не разочаровывать, быть нужным и полезным, в идеале стать незаменимым. Он уверен: на смену холоду и грубости тогда придут тепло и ласка, похвала, внимание. Такого Андрея нужно заслужить и Марат готов на всë ради этого. Васильев ускоряется, переходит на резкие толчки, пальцами сжимая его волосы. По подбородку стекает слюна, на щеках мокрые дорожки слëз. Марат старается подавить рвотный рефлекс и расслабиться. Получается плохо, воздуха не хватает, накрывает паника. Он сопротивляется, подаëтся назад, когда в его рот в очередной раз грубо толкаются. — Тише, — на выдохе шепчет Андрей, сильнее надавливая на затылок. Он фиксирует голову партнëра в одном положении, делает ещë несколько грубых толчков и член входит полностью, упираясь в глотку. Васильев останавливается, наслаждаясь парой секунд особого удовольствия, и только затем отпускает его. — Умница, — старания оценивает. Марат содрогается в приступе кашля. Стирает ладонью размазанную по лицу слюну. Слëзы продолжают медленно стекать по щекам, но сам он от счастья сияет, слыша долгожданную похвалу. — Понравилось? — спрашивает Марат язвительно, припоминая Андрею, как тот в начале в его способностях сомневался. — Не обольщайся. Есть над чем работать, — Васильев проводит большим пальцем по его щеке, стирая капельки слëз. Он жестом приказывает партнëру встать. Марат тут же поднимается с колен, оказываясь рядом с ним, цепляется за его плечи и смотрит глаза в глаза. Вспыхивает ярко в груди то самое чувство восторга. Такое бывает только рядом с Андреем. Хочется в нëм раствориться. Марат тянется за поцелуем, но Васильев ладонью упирается ему в грудь и слегка от себя отталкивает. — Руки давай сюда, — строго командует он, меняясь в лице. Марат доверчиво протягивает ему свои руки и ждëт, что последует за этим. Андрей берëт с подоконника ремень, складывает вдвое и накидывает образовавшуюся петлю на его запястья. — Это зачем? — неуверенно спрашивает Суворов, к нему снова подбирается страх. — Не задавай глупых вопросов, — отвечает Андрей, туго затягивая петлю. Они перемещаются на диван, жёсткий и скрипучий; спать на нëм не очень-то приятно, Марат сам проверял, но сейчас на это плевать, можно и потерпеть. Он старается принять комфортное положение, но в движениях ограничен. Ремень крепко связывает руки вместе, давит на запястья до боли. Марат заметно нервничает, чувствуя как чужие холодные пальцы скользят по его коже. Он не знает, когда прекратится это наказание: от Андрея можно всë что угодно ожидать, тем более когда он так его подвёл. Васильев освобождает партнёра от лишней одежды и ставит его в удобную для себя позу, притягивая за бедра к себе. Марат в спине прогибается, вытягивает связанные руки вперёд, лицом утыкается в подушку, пряча покрасневшие от смущения щёки. Ему всё ещё неловко выглядеть так откровенно перед ним, хочется спрятаться, страшно быть уязвимым, но в то же время это заводит, остро чувствуется потребность снять растущее напряжение. Тяжёлая ладонь шлепает по обнаженным ягодицам, заставляя Марата вскрикнуть от неожиданности. Андрей успокаивает, медленно проводит рукой, гладит заботливо. Он чередует грубые удары с нежными прикосновениями к покрасневшей коже. Наслаждается чувством превосходства. Это больно. Андрей совсем не жалеет, шлёпает сильно, так, что на утро останутся синяки. Слёзы застилают глаза. Марат тихо скулит, полностью погружаясь в собственные ощущения. Связь с реальностью теряется, подавленные эмоции вырываются наружу. Но с каждым ударом будто становится легче, они очищают от того сидящего глубоко внутри тяжёлого чувства, что Суворов носит с собой долгие годы, от которого никак не может избавиться. Андрей подносит пальцы к его лицу, Марат, не задумываясь, берёт в рот, облизывает, пачкая их в слюне. Васильев растягивает его медленно, мокрые пальцы ловко скользят внутри горячего тела, то и дело задевая самую чувствительную точку. Удовольствие накрывает волнами. Марат бесстыдно подаётся бедрами навстречу, требуя большего. — Готов? — из транса его выводит чужой шёпот прямо над ухом. — Да, давай, пожалуйста, — просит Суворов, не в силах больше ждать. Он расслабляется, призывно прогибается сильнее, но вместо желанного члена вдруг чувствует как что-то твердое и холодное упирается ему в затылок. Марат вздрагивает, пытается вырваться, но дуло пистолета давит сильнее, прижимая его голову к подушке. — Что, думал отсосешь и свободен? — Андрей меняется в голосе, звучит холодно и жестко. — Нихуя подобного, — он входит одним быстрым движением, заставляя Марата застонать от боли. — Заслужил, — делает ещё один резкий толчок, не давая передышки. — Ты так проебался, ты и представить себе не можешь, — Андрей ускоряется, до побеления костяшек сжимая руку на чужой талии, — Знаешь же, и всё равно пришёл, это всё натура твоя блядская, — ярость, смешиваясь с возбуждением, в несколько раз усиливает все ощущения, так, что крышу сносит. — Ты должен спасибо сказать, что я время на тебя трачу, мусор ебаный, от тебя ведь пользы никакой, — Васильев перемещает ладонь на его шею и сдавливает, перекрывая доступ к кислороду. — Думал придешь и тут тебя по головке погладят, пожалеют, на что рассчитывал? — пистолет скользит к виску и давит сильнее, — Да всё ты понимаешь, доводишь специально, нравится тебе, пидор. Марат от страха дрожит, губы кусает до крови, сдерживая крик. Ему кажется, что Андрей сейчас по-настоящему убьёт его. Вместе с осознанием этого факта приходит облегчение, всё наконец-то закончится. Это будет правильно. Суворов готов принять эту пулю, кажется, что таким образом он искупит свои грехи. Он заслуживает все эти страдания, всю боль, чужую ненависть, он заслуживает мучительной смерти. Васильев прав, во всём, Марат и сам знает, насколько отвратительный, своими словами Андрей только лишний раз это подтверждает. — Прости, я не хотел, — задыхаясь, шепчет он, — Прости, я исправлюсь, прости... — Просто заткнись, — рявкает Андрей, от этого жалкого зрелища тошно становится, — Терпи, молча. Толчки становятся активнее и грубее. Марату нужно время, чтобы привыкнуть к бешенному темпу. Он тяжело дышит, старается сдерживать стоны. Думать ни о чем больше не получается, Суворов отдаётся Андрею полностью, передаёт ему власть над своей жизнью. Сердце в груди под действием адреналина бешено колотится, будто вот-вот вырвется наружу. Марат, находясь на грани смерти, впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему живым, будто вынырнул из-под толщи воды и смог наконец глубоко вздохнуть. Ярко, остро — то, что нужно. Постепенно боль сменяется приятными ощущениями. Каждым движением Андрей доставляет удовольствие, входит под нужным углом, придерживаясь определенного ритма. С губ Марата всё же срывается надрывный стон когда он плавно проводит ладонью по его члену. — Нравится? — дразнит его Васильев, на что тот только всхлипывает жалобно. — Хочется? Так попроси, — издевается, ласкать переставая. — Пожалуйста, Андрей, — умоляет Марат, унижается, желая вернуть приятные ощущения, — пожалуйста. Суворов чувствует, что ещё немного и он достигнет пика удовольствия. Пальцы Андрея скользят вверх-вниз по члену, проходятся по чувствительной головке, доводя до исступления. Марат вскрикивает когда его кожу неожиданно прикусывают. Васильев, поддавшись импульсивному желанию, впивается зубами в область чуть пониже шеи, метит его как свою собственность. Боль притупляет подступающий оргазм, с губ срывается громкий протяжный стон. Тело содрогается, волна непередаваемого удовольствия накрывает с головой и Марат кончает, пачкая чужую ладонь эякулятом. Андрей ещё пару раз толкается в податливое тело, прежде чем доходит до пика. Получив желаемую разрядку, он отстраняется. Стягивает использованный презерватив, с отвращением смотрит на испачканную руку. — Свободен, — бросает в сторону Марата, убирая пистолет от его виска. Проходит пара минут прежде чем Андрей возвращается из ванной. Он развязывает Суворову руки и возвращает себе ремень, протягивает его через шлёвки новых брюк. Ходит по комнате в поисках чистой рубашки, натыкается на пачку сигарет. Одна из них тут же оказывается в зубах. Андрей подходит к окну, щёлкает зажигалкой. Загорается маленький огонёк, сигарета поджигается. Васильев втягивает в себя дым, с наслаждением выдыхает. — Мне нужно отъехать по делам, вернусь рано утром, — озвучивает он, — Ты можешь остаться на ночь. Марат лежит без движения, тело его всё ещё мелко дрожит. Руки развязаны. Воспользовавшись возможностью полноценно двигаться, он сворачивается калачиком, отвернувшись к спинке дивана. На смену острым ощущениям и сопутствующей эйфории приходит опустошение. Всë закончилось, только от этого не становится ни спокойнее, ни легче. Приходит осознание ужаса ситуации. Андрей мог убить его в любой момент и ничто бы его не остановило. Андрею на него всë равно. Он ему не нужен больше, да и не был никогда. Марат на самом деле давно знает, что им пользуются, просто позволяет так с собой обращаться, но сейчас от этого почему-то становится обидно. Кажется, будто Андрей своими руками разломал ему ребра и вырвал сердце из груди. А затем взял и растоптал, смешав с грязью. Не получается больше сдерживать слëзы, они текут непрерывно, дыхание сбивается и Марат заходится плачем. Он снова чувствует себя униженным и совершенно беззащитным. Самому от себя мерзко становится. Тошно от этой беспомощности. Андрею не обязательно было напоминать о том, какое Марат ничтожество жалкое, он и так это знает. Внутри него давно произошел какой-то сдвиг, с тех пор всë перестало работать как прежде, как у всех нормальных людей. Если бы Суворов мог изменить в своей жизни одну единственную вещь, он бы переместился на десять лет назад и отключил аппарат жизнеобеспечения, чтобы больше никогда не проснуться сломанным. Никогда не впадать в отчаяние, вспоминая о том, что произошло, не тушить о запястья окурки в попытке переключиться на что-то другое, лишь бы не думать об этом, не сталкиваться с паническими атаками при виде знакомых лиц. Не видеть горя родителей, не чувствовать на себе взгляды, полные уничижительной жалости, не доставлять никому неудобства своим вымученным существованием. Марат думает, что его тогда не просто так не добили; наказание заключалось не в том, чтобы до полусмерти запинать, надругаться, унизить, лишив чувства собственного достоинства, а в том, чтобы оставить его с этим жить. Если бы он умер, то не подводил бы сейчас Ильдара и остальных, не разочаровывал Андрея, не балансировал бы на грани, подставляя их обоих и себя самого. Потому что не хотел бы всего этого. Не хотел приходить сюда, не хотел до дрожи в коленках чтобы силой брали грубо, не хотел вещей неправильных и грязных. Не было бы того, что сделало его на голову больным извращенцем, получающим удовольствие от насилия над собой, пидором, готовым ради одобрения на любые унижения. Он не был бы испорченным. Марат впивается ногтями себе в плечо, расцарапывая кожу. Нужно сделать ещë больнее, чтобы добить окончательно. Хочется на части разорваться, быть собой просто невыносимо. Тихие всхлипы давно перешли в судорожные рыдания, Марат уже и не пытается сдерживаться, стало всë равно, что подумает Андрей, тот и так его ненавидит. Васильев сигарету докуривает, бычок отправляет в окно. Не обращая внимание на чужую истерику, молча выходит из комнаты. Ему ожидаемо нет до этого никакого дела, а у Марата никого кроме него ближе нет, он не признается просто, вообще о чувствах не говорит, чтобы не портить ничего. Андрею любовь его не нужна, только в тягость. Глупо это и неуместно, но Марат его ждал, всë время, и даже когда тот на письма перестал отвечать, всë равно ждал, не терял надежды на то, что они ещë встретятся. Суворов помешался на нëм, кажется ему, что Андрей особенный, что они свыше связаны и никто никогда его так как он не поймëт. Никто больше не разламывает его так искусно, чтобы затем из податливого материала вылеплять заново, по-своему, так, как нужно ему. Марата мысль о том, что он принадлежит всецело другому человеку, странно волнует. Это должно быть ненормально, но тогда и Андрей тоже ненормальный, раз продолжает всë это. Суворову спокойнее от того, что он такой не один, что рядом есть человек, способный это безумие разделить, иначе он бы, наверное, с ума сошëл от одиночества. Андрей снова проходит мимо, Марат его не видит, только слышит как пол скрипит, но он уверен, что тот на него даже не смотрит. Куда он уходит? Зачем? Скольких убьëт в этот раз? Кого? Важные дела по среди ночи — что это за дела такие? Может, он придумывает всë, просто не хочет Марата видеть, а выгнать неудобно. Холодно становится. Андрей окно не закрыл, дует с улицы ветер. Суворов обнимает себя руками, гладит по лопаткам. Боль, что во время процесса почти не чувствовалась теперь обострилась, тело ослабело, нет сил даже на то, чтобы подняться и привести себя в порядок. Перед лицом лежит пистолет, всë ещë мокрый от его собственной слюны; хочется застрелиться. Марат знает, что сам всëм во всем виноват и наказание своë заслужил. Марат знает, что никогда не был хорошим человеком, что собственноручно себя загубил. Марат знает, что ошибся. Дважды. Трижды. Бесчисленное количество раз. Марат знает, что не справляется. Он слаб, ни на что больше не способен и никуда не годится. Растекается ядом по венам чувство, разъедающее изнутри. Марат попадается в эту ловушку, сам себя запирает в клетку, выбрасывая за решетку ключ. Выхода нет, самому никак не выбраться. Марат знает, что для него не будет спасения, но в те редкие моменты, когда накатывает как очередное проявление слабости эта бессмысленная, острая жалость к себе, он просит Бога освободить его, забрать отсюда, отмыть от грязи, за годы покрывшей всего целиком, вернуть домой. Марат в глубине души до сих пор надеется получить от Бога еще один шанс, всего один, тогда бы он всë сделал по-другому, он бы всë исправил, поклясться готов, что исправил бы… К реальности возвращает что-то мягкое и тëплое, разом накрывающее всë тело. Андрей приносит в комнату одеяло, накидывает на дрожащего Марата, действительно холодно ведь. — Не волнуйся, никто ничего не узнает, — он подушечками пальцев проходится по чужой шее, очерчивает след от укуса, жалея, что не сдержался, — у меня всë под контролем. Васильев всë таки предпринимает попытку его успокоить, надоело слушать душераздирающие истеричные рыдания. Он ловит себя на мысли, что, должно быть, немного перестарался, может не рассчитал силу ударов или брал его чересчур грубо. — Ну всë, хватит, чего реветь-то, — вздыхает Андрей, — закончилось уже. Марат от чужих прикосновений дергается, прячет лицо, закрывая его руками. На контакт не идëт. Даже когда Васильев показательно вплетает пальцы ему в волосы и нежно поглаживает по голове, всë равно не отзывается. — Хочешь сказать, тебя несправедливо наказали? — Справедливо. — Понял за что? — Да, — Марат всхлипывает судорожно; ком стоит в горле, дышать трудно. Видеть его таким непривычно, Андрею не по себе становится. Разбираться с этим не то чтобы хочется, просто так оставлять нельзя. — Ну вот и молодец, ты у меня вообще способный, когда захочешь всë ведь получается, — тон смягчается, Васильев старается подобрать слова, которые могли бы приободрить, продолжает осторожно гладить по голове, плечам, спине. У Марата не остаётся сил. Голова болит, тело ломит. Он больше не вздрагивает, только дышит рвано, периодически всхлипывая совсем тихо. — Всё хорошо, — проводя рукой по его щеке, шепчет Андрей. — Я тебя прощаю.