Неосязаемое

      За бесконечный горизонт садится красное солнце. Небо пылает пёстро-рыжим, совсем скоро на нём будут блестеть яркие огни уличных фонарей. Голос моря нагоняет сонливость, расслабляет всё тело. Во время отпуска хочется окружить себя нескончаемым покоем. Вот только Бачире всё равно на изнурение Эйты. Он продолжает тянуть друга за руку в самую глубь, ближе к центральной сцене, пока остальная компания плетётся позади. Мегуру хорошо, он выспался днём, потому едва ли не взлетает от постоянных подпрыгиваний. Со сцены долетает громкая музыка, гул толпы, возбуждённая праздником речь главного ведущего с колонок. Казалось, даже земля сходится в тряске. Благо главная сцена находится поодаль от номеров, и до гостей, желающих отдаться сну, а не ежедневному празднованию, долетает лишь отголосок мелодии. Стоит музыке смениться на нечто знакомое, едва ли не до треска в ушах и сердце, Бачира отпускает запястье Отои и хватает Исаги под локоть, утаскивая за собой в центр. Бедный Йоичи спотыкается на каждом шагу, ещё и ветер в лицо. Казалось, привыкли бегать на поле, а тут кругом песок и навязчивое желание отдохнуть. Всю физическую подготовку как махом смело. Остальная группа обходит остановившегося Эйту, ступая за воскрылёнными друзьями, успевшими облюбовать танцевальную площадку.       — Ты идёшь? — спрашивает Карасу, кивая в сторону разгулявшейся толпы.       В иной ситуации Отоя бы согласился. Он любил вечеринки, светодиоды, бьющие в глаза, сносящую слух музыку, вот только... Не сейчас. В данный момент этого совсем не хочется. Табито улавливает его ответ моментально, по неровному дыханию, сомневающемуся взгляду и слегка наклонённой макушке. Он хочет уйти. Такое уже было. Тогда, в Блю Локе. Перед днём, когда старые устои дали сбой и разбились на осколки, что прорезали путь для нового, потаённого. Карасу понимающе кивает, подхватывает возлюбленного за ладонь — нежнее, чем Мегуру за запястье — и предлагает пройтись по набережной.       На небе закат сдал пост холодной луне, а море, вдоль которого шла пара, горело серебристой тропой звёздной пыли. Казалось, небесное полотно перекинулось на искусственно высаженные деревья, поэтому они терялись во мгле, осыпая тенью опавшие листья и отельных котов. Цикады уже начали свой концерт из зарослей, аккомпанировал им лишь ветер. Безмолвная тишина. Все-таки хорошо, что проходить нужно вдоль пляжа, по самому низу, а не через людные и шумные закоулки. Можно полностью отдать себя звукам ночи, наслаждаясь редкой трелью. В этой местности даже думается по-иному, мысли кристальны, эмоции ощутимее. Словно здесь есть нечто особенное. Вот только умиротворение прерывается неожиданно.       — Давай посидим возле моря, — приостанавливает Табито за плечо: — морской воздух необходим тебе после сегодняшнего дня.       Улыбается так нагло. Прав ведь, с какой стороны не посмотри. С самого утра до позднего вечера Отоя провёл на солнце: сперва Бачира с Исаги не дали выспаться, вытащив друзей на пляж, а затем бескрайние предложения Рюсэя пойти и «потопить друг друга в море, посмотрим, кто выйдет из игры первым». Лучше бы отдыхал в теньке, как Сейширо или Арю. В добавок акклиматизация после перелёта даёт о себе знать.       — Ладно, — неопределённо пожимает плечами Отоя, сходя с выложенной каменистой тропинки.       Устраиваются они прямо на песке. Рядом есть скамьи и даже качели, но пара пересекается во мнении, что нужно пользоваться всеми привилегиями, которые им ранее были недоступны. Шелест листвы за спиной общается с плеском моря, а песок просачивается сквозь пальцы, разливая долгожданную прохладу по ладони вверх, охватывая всё тело. Эйта закидывает голову, любуясь далёкими звёздами на распростёртой синей мгле. Действительно становится легче. Чёрт бы побрал Карасу за его наблюдательность. Пользуется ею везде.       Внутри все твердит лишь о скорейшем расслаблении, и руки слабеют сами по себе, заставляя повалиться на спину. Сейчас всё равно на мелкие песчинки, которые так старательно вычесывает Дзюбэй ежедневно: они путаются в волосах, щекотят затылок, этим не дают заснуть прямо здесь. Ладонь, до этого закутанная в прохладу морского берега, вновь заходится в тепле, и Отоя сжимает пальцы. Раз уж кое-кому хочется приторных нежностей, так тому и быть. Он проявит снисходительность. В воздухе зависает звон от усмешки, пока Карасу ложится рядом. Дыхание его расслабляющее, и от близости внутри сердце стучит размеренно. Оно не заходится в безудержном ритме, как было ранее, а чужие волосы теперь щекотят висок. Табито прислоняется головой к возлюбленному, также любуясь ночным небом.       — Интересно, есть ли вселенная, в которой мы играем не в футбол, а, например, в волейбол? — покачивая ногой в воздухе, бросает вопрос вверх Карасу.       — Я уверен, что ты раздражаешь во всех вселенных, — констатирует Эйта, прислоняясь к теплому плечу, и слегка ёжится — становится холоднее. — Спроси у Хиираги. Он гадалка ещё тот, а это, вроде как, связано с космосом и прочей ерундой.       Карасу смеётся, выпуская ледяную ладонь из своей, подкладывает руку под чужой затылок и резво смахивает зелёную чёлку с глаз.       — Когда мы только встретились, я был уверен, что ты тот ещё мудак, — предаётся воспоминаниям Табито, прикрывая глаза и чувствуя, как Отоя кивает. В этом случае их мысли были схожи.       — Здесь я тебе не уступлю.       — А я ещё я уверен, что у нас несломимая химия во всех вселенных, — явно издевается. Это объясняется второй волной смеха на закатывание зелёных глаз.       — Такая же несломимая, как и твоя самоуверенность, — говорит в ответ Эйта, присаживаясь и потирая ладонями предплечья. Пока трудновато принимать ответный флирт, обычно таким увлекался он в сторону других людей, не ожидая нежностей в ответ. Да что уж там, до этого стабильных отношений даже под коркой не существовало, оттого трепетность была напрочь стёрта. Однако прогресс имеется. Осторожный, медленный, но имеется. Это уже успех, не так ли? — Пошли в номер. Становится холоднее.

***

      Они не зашторивают окна. Засыпать под вид звёздного неба и красочный отсвет сценочных фонарей приносит необьяснимое удовольствие.       Отоя выдыхает, устраиваясь удобнее. Сегодняшний день был очень утомляющим. Внутри всё тянет необъяснимо, даже под покрывалом морозит конечности. Вроде как тёплый край, но даже он не спасает. Эйта немного возится, подкладывая ладони под собственную грудь, стараясь согреть и даже сквозь футболку чувствуя, насколько они ледяные. Холод этот не внешний. Он глубинный. Нужно расслабиться, и тело само по себе разгонит эту необъяснимую колкость. Вот только шорох позади отвлекает, а затем Отою за плечо переворачивают на бок, прижимая ближе.       — Надоел вертеться, — шепчет Карасу в спину и лбом прислоняется к макушке.       Эйта очень хотел бы сказать, что это Табито ему надоел своими качелями: то заботлив до беспамятства, то подстёбывает в любой удобный момент. Однако не находит в себе силы. Отоя не помнит, когда в последний раз его обнимали с таким теплом? Кажется, до этого случая момента пока не доводилось. Карасу и Эйта обнимались много раз: по-дружески на поле после победы, поддерживающе после признания, а следом любовно каждый день. Вот только сейчас слова испарились, и описать эти объятия невозможно. Ощутимы, но в то же время неосязаемы. До дрожи, треска, тревоги и сломившегося дыхания нежны. Даже на лёгкие давит. Подозрительно интенсивно давит...       — Блять, — через силу выдыхает Эйта, приподнимаясь на локте. Казалось, ещё секунда, и его вывернет прямо здесь. Он не понимает, что происходит внутри. Думалось, прошёл через стадию принятия истинного «я», а теперь новые ребусы. В некой степени такое начинает даже пугать. — Сдвинь руку.       — Так? — без тени сарказма спрашивает Табито, невесомо перемещаясь с груди на предплечье, проскальзывает к запястью и цепко обхватывает. Ладонь своевольно расслабляется, позволяя притянуть ближе. Тело не слушается, а разум давным-давно растаял под давлением несносного сердцебиения. Карасу задумчиво всматривается в бледную кисть, проводя пальцем по тыльной стороне: — чего руки ледяные?       Отоя неопределённо пожимает плечами и укладывается лицом к возлюбленному. Знал бы — постарался бы исправить. «Не только руки» — одним взглядом заявляет парень, дёргает ногой и прижимает к чужой голени.       — Блять, — тут от неожиданности дёргается уже Карасу, прикрывает глаза и коротко усмехается, качая головой: — ты на Северный полюс успел смотаться или как? — Эйта победно ухмыляется, но стоит Карасу запустить руку под одеяло, моментально замирает — ладонь растирает щиколотку в попытке согреть. Честно говоря, в светлой макушке даже намёка на такой исход не было, поэтому Отоя так и остаётся лежать неподвижно. Внутренний холод отступает, тепло поднимается из глубин. Поднимается от уверенных поглаживаний. — Ты в порядке?       Нет, он не в порядке. Такое чувство, словно внутри всё постепенно умирает и зарождается новое. Не так давно на собственной измученной душе испытал нервный срыв, и он сейчас повторится вновь, если возлюбленный не уберёт руку. Или если остановится. Эйта не знает точно. Карасу ловко анализирует его чувства, скитающиеся сомнения, потому убирает ладонь сам. Чего предвидеть он точно не смог, так это то, что парень собственноручно вернёт ладонь на свою щиколотку.       — Только согреваться начала, — нервно выдыхает Отоя. Разум не находит объяснений такому несвойственному порыву или же вовсе не хочет находить. Было так хорошо, пускай и странно. Приятно до дрожи и разрывающейся грудной клетки. Это необьяснимое ощущение и пугает, и зарождает азарт, перемешанный с желанием. Если сейчас будет конечная, то пускай она длится, как можно дольше. Обратной дороги нет, только изучающий взгляд напротив воплощает главный ориентир для движения вперёд.       По пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз они целовались — ровно два раза. И оба раза произошли во время того сумбурного признания. После не было ни попыток повторить, ни разговоров про случившееся. Даже удивительно, как в силу своих характеров пара смогла умолчать об этом. Возможно, всё было ради расположения Эйты, ведь для него это был довольно-таки тяжёлый шаг. Обычных объятий или скромного держания за руки хватало сполна (ладно хоть с подобными тактильностями проблем не было). Какие оправдания можно придумать? Да никаких. Стоило Карасу, ни на секунду не прекращающего растирать уже согретую ногу, взглянуть в глаза напротив, как его моментально переворачивают на спину и врезаются губами, резко и неожиданно. Теперь у двоих плохо работают лёгкие и разум отключается.       — А сам говорил: «если будешь прижиматься, то пойдёшь спать в коридор», — отстранившись, передразнивает Табито воспоминаниями с первых дней прилёта. Отоя с нескрываемым пренебрежением смотрит в нахальные глаза напротив, успев пожалеть о поспешных действиях. Одно слово может надломить всё, что они так долго и трудоёмко выстраивали, потому Карасу одаривает своей самой искренней улыбкой, залезая ей под кожу, и поспешно приговаривает: — просто шучу.       Ладонь скользит на зелёный затылок и притягивает обратно. Второе касание пробное, осторожное, по сравнению с импульсивным порывом Эйты — небо и земля. Затем по нарастающей, но все с тем же трепетом, всевозможной любовью, которая проявляется крайне редко. Они привыкли шутить друг над другом, кидать колкости и передразнивать. За всей этой этой шутовской манерой скрываются необъятные чувства, над проявлением которых предстоит поработать. И, кажется, первый шаг в сию сторону был сделан: Отоя не отстраняется, с каждым прикосновением распаляясь всё больше, а Карасу не перестаёт переминать теплеющую ладонь и поглаживать по плечу. Лёгкие и без того горят, приходится нехотя отстраниться. Эйта даже мысли собрать воедино не успевает, как забывает про способность дышать — по шее прошлись мягким поцелуем, остановившись сбоку, на пульсирующей разгорячённым потоком вене. Сил уже нет ни на что, голова одновременно такая свинцовая и такая пустая. Горящим лбом Отоя прижимается к собственному предплечью над макушкой возлюбленного и рвано выдыхает, когда с непривычки лёгкий укус ощутимо начинает колоть на ключице.       — Хорошо-хорошо, — ухмыляется Табито, когда его за волосы тянут назад: — без видимых следов.       Эйта свысока глядит на расслабленного парня под собой, одним взглядом заставляя его убрать руку от ворота футболки. В тёмной макушке думалось, что вот конечная: сейчас они разлягутся по разным краям кровати, пожелав друг другу добрых снов, а на утро постараются обо всём забыть. Придётся заново всё выстраивать и начинать взбираться на растущую гору. Мысленный поток прерывает Отоя, пристроивший лоб меж горячим плечом и шеей, да удобнее ложится сбоку. Значит, не всё так плохо. В подтверждении этих мыслей Эйта, в ответ на бережные объятия, закидывает руку за спину Карасу. Хочется верить, что теперь у них всё будет хорошо. С каждым днём переживания и глубинные страхи будут сходить на нет, а трепетности станет больше, чем взаимного стёба и двусторонних подколов.       Эти чувства описать невозможно: они путаные, но ясные; недосказанные, но ощутимые; по-светлому острые и по-резкому внимательные. Эти чувства описать невозможно, зато они всевозможно описывают Карасу и Отою. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Эйта не был собранным и рассудительным, а Табито не смог бы проглядеть сквозь пелену наигранности искренние мысли и сокрушающие сомнения. Их чувства неосязаемы, но это не минус. Их чувства гораздо глубже, чем кажутся на первый взгляд.