heart attack

***

      Толпа оглушает.       Она ревет так, как показывают океан во время шторма в этих документальных фильмах, и Минхо чувствует себя крохотной лодочкой в хаотичном беснующемся месиве. Его качает из стороны в сторону, и ему приходится до скрипа потных ладоней вцепляться в металлическую перегородку, отделяющую его от сцены, и закрывать глаза, чтобы волны криков и удары света не выбили ему мозги.       Зря он согласился на первый ряд фанзоны. Очень зря.       Он обещал, Минхо знает, но обещание хочется забрать обратно, завернуть в бумажку, как использованную жвачку, и убрать в карман, потому что это выше его сил. Он хреновый друг, наверное, если не может даже в такой мелочи поддержать и подбодрить, но ему правда плохо — еще чуть-чуть, и тахикардия превратится в паническую атаку, потому что сзади на него налегают, вдавливают животом в металлическое заграждение, тянут руки, кричат и визжат, и Минхо…       Минхо очень хотел поддержать Джисона. Жаль, что не выходит.       Это первый концерт Джисона такого размаха. Минхо ходил на многие его концерты, начиная с тех времен, когда он выступал с группой по вечерам в барах и кафе, заканчивая концертами в дорогих клубах и на открытых концертных площадках городских фестивалей.       Минхо даже в гастроли с ним ездил. Пару раз, когда удавалось урвать отпуск с работы. Ему хотелось быть рядом с Джисоном в чужом городе, если что-то пойдет не так. Да и если все так — все равно хотелось быть рядом.       Сейчас у Джисона стадион. Первый, мать его, стадион. И это совершенно другие ощущения.       Минхо рад и горд, потому что он знает, чего стоило добиться этого стадиона. Он гордится, потому что Джисон четыре раза перебарывал депрессивные эпизоды после крупных неудач, и радуется, потому что после каждой победы Джисон светился такой невероятной жизненной энергией и счастьем.       Джисон артист. Не по профессии, а по призванию.       Он родился для того, чтобы добиваться солд-аутов на стадионах.       Пока что — еще не солд-аут. Пока только средние продажи, но так или иначе — у Джисона есть фанаты, которые обеспечивают наполненность. Минхо странно чувствует себя в толпе девчонок, которые визжат и пищат о том, как они любят и ждут Джисона на сцене, потому что он тоже ждет Джисона, но как будто бы эти два Джисона — совсем разные люди.       Он ждет Джисона, с которым он познакомился еще в школе во время скучного фестиваля, когда директриса зажглась общественной деятельностью и повышением рейтингов за счет внеучебных плюшек. Минхо припахали заниматься музыкой на концерте, точнее, просто следить за аппаратурой и вовремя включать и выключать треки, а Минхо, если честно, никогда не показывал ни интереса, ни желания заниматься подобной херней. Поэтому, когда он потел от нервов — потому что не мог остановить вступительную музыку и дать ведущим слово, а весь зал смотрел на него так, будто он умственно отсталый, неспособный справиться с элементарщиной — когда какой-то пацан в капюшоне до самого носа стеснительно подбежал и тыкнул пару кнопок на компе, он показался Минхо чуть ли не ангелом-хранителем.       Ангела-хранителя звали Хан Джисон.       Джисон учился на два класса младше в средней школе. У него были кривые желтые зубы, отвратительно огромные очки квадратом на пол-лица, тихий не до конца доломавшийся голос и вечно сальные у корней волосы, которые он прятал под капюшонами. Минхо не знал, как ему на него реагировать, когда тот заговорил с ним после концерта и с запинками сказал, что Минхо молодец и сделал все, что от него зависело, и даже если он вовремя не смог остановить музыку, то он не виноват и неприятности случаются со всякими. Минхо, если честно, было немного противно от этого пацана, потому что он тихий, нелепо топчется, у него жирная блестящая кожа лица и эти уебищные очки, кривые зубы и он не может смотреть в глаза, а еще эта челка подростково-уебищная, и сам он весь такой нелепый, раздражающий и…       И он помог ему с музыкой, когда Минхо думал, что еще полминуты — и директриса лично выгонит его с позором из зала.       Минхо тогда посмеялся, сказал, что он не парится, хотя в моменте ему было стремно, но он в любом случае благодарен за помощь.       И даже предложил чем-то угостить его в столовке в обмен на избавления от насмешек.       Так и получилось, что слово за слово — и Джисон крутится всегда где-то рядом, хотя надо сказать, что некоторые люди говорили иначе — что Минхо крутится рядом с Джисоном. Но Минхо считал иначе, потому что признавать, что он готов половину своих планов переиначить, лишь бы состыковаться с Джисоном по времени и после уроков вместе пойти в аниме-магазин, не хотелось.       Пубертатное ехидство мешало.       Сейчас пубертатного ехидства нет, поэтому Минхо может признать без малейшего унижения: да, он сдвинул все свои планы, чтобы освободить время для концерта Джисона. Да, он трижды менял рабочий график и упрашивал начальника дать ему выходной, чтобы быть вместе с Джисоном во время генеральной репетиции (ладно, не совсем вместе, но Джисон нервничал и спрашивал, сможет ли он посидеть в зале, потому что вдруг ничего не получится). Да, он даже согласился быть в первом ряду фан-зоны, чтобы Джисон — если вдруг что — смог бы найти его взглядом в толпе и понять, что в этой стихии бешеной толпы есть кто-то, кого он знает и кому верит.       Мог ли Минхо не стоять здесь?       Ответ очевиден.       Свет резко тухнет, и толпа приветственно взревывает, когда раздаются удары глухого барабана. Минхо стискивает руками ограждение и пытается сфокусироваться на темной сцене, где пока еще ничего не видно — надо на чем-то сосредоточиться, абстрагироваться от напирающих людей и чувства давки.       Четкий ритм барабанных тарелок обещает, что скоро что-то будет.       На сцене загорается свет. Стадион воет.       На сцене стоит Джисон.       Он улыбается, машет рукой, проходится по краю, лениво вертя в руках микрофон, и выглядит так, будто он вышел не на целый стадион выступать, а дать концерт своим подвыпившим друзьям на какой-нибудь тусовке. Улыбка у него — обманчиво спокойная и чуть наглая, взгляд такой, будто он знает, что он хорош просто так и без причин, и что каждый крик толпы, каждый всплеск рук — это каждый день с ним происходит, когда он собирается в магазин за продуктами.       Джисон выглядит как ебаный рокер из тех самых популярных групп, в рваных шмотках и с эмо-макияжем, и Минхо фокусируется на нем и только на нем, признавая то, что скандирует позади толпа своим нечленораздельным воем.       Хан Джисон блядски хорош собой.       Он начинает петь, лениво прогуливаясь по сцене, жестикулирует рукой, будто пальцами задает темп музыке, и Минхо знает эту песню, как и большую часть того, что написал Джисон. Он слышал ее много раз, она хорошая и старая, написанная еще в школе, вполне себе обычная рокерская песня с элементами хип-хопа.       Куплетами Джисон читает о том, что место, где он стоит — это блядский результат каждодневного труда. Что то, что он говорит — это то, что он, сука, думает, а если не хотите слушать — проваливайте нахуй.       Он не заткнется, он не будет затыкать свой рот, пока жив, потому что этим ртом он делает музыку, и это все, что ему от жизни надо.       Остальные идут на хуй.       Минхо качает головой в ритм, подпрыгивает на припеве и забывает о том, что пять минут назад он жалел о первом ряду фанзоны.       Это ахуенно. Отсюда он видит каждое его движение, каждый взмах его кучерявых отросших волос. Видит каждую черточку его лица, обнаженные десны, когда он в экспрессии выплевывает слова из своего рта так, будто в толпу стреляет пулеметная очередь.       Минхо чувствует эти попадания пуль в своем теле. Басы прошибают в нем дырки. Барабаны колотят кости. Гитара качает кровь по венам вместо сердца.       Голос Джисона незримой энергией липнет к телу и просачивается через кожу.       Джисон качает.       Трек заканчивается, толпа ликует. Минхо сам орет вместе со всеми, дергая руками металлическое ограждение, за что секьюрити смеряет его неодобрительным взглядом. Минхо похуй, он не обращает на это внимание — все его естество сосредоточено на Джисоне.       Джисон болтает с толпой, смеется в микрофон. Спрашивает, как у зрителей настроение, готовы ли они повеселиться и все прочее из классики концертной болтовни артистов. Толпа охотно отвечает, ей нравится. Минхо тоже.       Джисон поет следующий трек. И еще один. И еще.       С каждой следующей песней настроение меняется; с каждым треком эмоций становится больше и больше. Джисон больше не гуляет по сцене — он бегает. Больше нет наглой лени в его движениях — он двигается и танцует четко, ярко, быстро. Он подбегает к краю сцены перед самым припевом для того, чтобы проорать в микрофон «I DON’T GIVE A FUCK» и плеснуть в толпу водой из бутылки, и прыгает так отчаянно, будто последнее, что он хочет сделать перед смертью — это оторваться здесь и сейчас.       Он мокрый, разгоряченный, у него волосы слипаются в потные пряди от того, сколько он вкладывает в каждую строчку и каждое движение, и Минхо чувствует, что у него взмок загривок.       Это ахуенно. Это просто охренительно.       Минхо поет, забыв о том, что девчонка сзади давила ему в спину и раздражала; сейчас он слышит, как она на грани хрипоты подпевает слова, и поворачивается к ней, чтобы улыбнуться и получить в ответ такую же бешеную и счастливую улыбку фанатки.        А потом начинается припев — и они снова орут слова. Минхо едва ли не прыгает на этой несчастной хлипкой перегородке.       Секьюрити не сводит с него глаз.       Электрогитара издает последний долгий аккорд — завершающий — и под него барабанщик мягкой трелью тарелок ставит точку в этой песне. Джисон стоит с откинутой головой, жадно дышит, пот стекает по его лбу и шее, и Минхо думает, что это полный пиздец — какой он крутой и свободный на сцене.       Минхо почти забыл, что это его лучший друг, потому что то, что он видит — это чистая экспрессия. Ее хочется и страшно трогать, ею восхищаешься и завидуешь, ею хочется обладать и хочется от нее защититься.       Это не человек.       Это разряд эмоции.       Гитару сменяют возгласы толпы. Стройный синхронный крик, волной прокатывающийся по стадиону, доходит и до Минхо — он подхватывает его в порядке очереди и передает дальше, туда, куда не направили.       На сцену к Джисону.       Он ловит ее, ухмыляясь уголком губ, и медленно опускает задравшуюся голову. Облизывает мокрые от пота губы, разминает шею и открывает глаза, меняя эмоцию с этого вседозволенного самолюбия на поддержку зала. Его улыбка становится подбадривающей и благодарной, глаза расширяются, лучатся радостью и разделенной на несколько тысячный зал эйфорией, и он говорит в микрофон, что «вау, ребята, вы такие громкие!!! /смеется/. мне нравится, не прекращайте! давайте пошумим еще немного, да? хотите? думаете, надо? Хаха, конечно же надо! ОКЕЙ, ПОКРИЧИТЕ ВМЕСТЕ СО МНОЙ! ПУСТЬ НАС СЛЫШАТ В КАЖДОМ ЕБАНОМ РАЙОНЕ СЕУЛА!!!»       Минхо орет так, что верит — его слышит даже мама в пригороде, потому что он трясет руками ограждения вместе с еще десятками пар рук и не может понять одного.       Откуда в нем эта энергия.       Она вертится в нем, беснуется тайфуном, растекается по телу горячей пульсацией и требует еще, еще и еще. Минхо чувствует себя зверем, который вот-вот сорвется с цепи, и даже не хочет себя за это осуждать.        Не тогда, когда он так пиздецки счастлив и испытывает столько всего сразу.       Толпа орет, Джисон на сцене прыгает под гитару, которая аккомпанирует этому хаосу, а потом она дает несколько нот и затихает фоновым перебором, когда Джисон поднимает гитаристу руку в каком-то знаке и оборачивается к залу с быстро вздымающейся грудью.       Он облизывает губы, подносит микрофон ко рту и говорит:       — Я еще ни разу не пел эту песню, если честно. И если честно, я пиздец как нервничаю, хаха, — толпа кричит поддерживающим негодованием, и Джисон смеется, прикрывая глаза ладонью. — Оке-е-ей, я понял, понял, вы обижены, что я от вас кое-что спрятал, но я готов отдать вам подарок прямо сейчас! Возьмете?       Толпа орет то ли «ДА-А-А!», то ли просто нечленораздельное согласие, и Минхо пытается отдышаться в короткой передышке.       Джисон подходит к краю сцены и садится, свешивая ноги. Минхо до него всего пару метров — отсюда он видит то, какой Джисон блестящий от пота и эйфории, как его белая футболка пропиталась влагой и стала полупрозрачной, как сияет его смуглая кожа в неровных тканевых прорезях.       Он сам резал футболку и джинсы у Минхо дома несколько недель назад, когда готовился к концерту. Сидел в смешной розовой повязке для волос, поджав под себя ноги в лягушку, и жевал приготовленный Минхо сэндвич. Потом крутился перед зеркалом, осматривая свои труды, и все спрашивал: достаточно горячо, хен?       Пиздец как горячо, Джисон. Очень.       Джисон трет шею ладонью и осматривает зал. Подносит микрофон к губам, раскрывает их, будто хочет что-то сказать, но в итоге только поворачивается к музыкантам, показывая им большой палец вверх.       Музыканты начинают свои партии.  Зрители начинают кричать в подбадриваниях.       Минхо не знает этой песни, и это странно — Джисон дает ему послушать все, что записывает, даже то, что не входит в итоге в альбом. Иногда он пишет песни прям при нем, а иногда Минхо сидит с ним на студии по вечерам, доделывая отчеты в своем ноутбуке, пока Джисон бренькает рядом на гитаре и задумчиво чиркает ручкой на листках.        Когда Джисон начинает петь, зал молчит. Никто не знает слов.       Джисон поет сразу с высоких нот, жмурится, рассказывая стихами о том, что он готов к обороне и не хочет влюбляться, потому что — произойди с ним такое, у него случится сердечный приступ.       — If I ever did that, I think I’d have a heart attack, — поет Джисон, поднимаясь на ноги.       Минхо слушает внимательно, ловит каждое слово, каждую ноту. Барабаны гремят с каждой четверкой сильнее, бас-гитара ритмично отбивает Минхо по ребрам, а Джисон ставит микрофон на стойку, сжимая ее ладонями.       Джисон поет о том, что он никогда не ставил любовь на карту, и что он без проблем добивался желаемого. Что, когда ему плевать, он может вертеть ими всеми, как ему вздумается, но с тобой…       — с тобой я так нервничаю, что даже не могу удержать твою руку.       «Ты заставляешь меня сиять, но я не хочу это показывать» — поет Джисон, обнажая зубы и десны, потому что он открывает рот так широко и поет так открыто, как будто бы…       Минхо не может думать. Он пытается успеть за этим тайфуном, прыгая под ритм гитар.       Толпа кричит, подпевает так, как может, подхватывает мотив, и Джисон тащит микрофон прямо со стойкой с собой по сцене, останавливаясь то тут, то там, чтобы прокричать прямо в толпу, от души прокричать, что он боится влюбляться, что он, блять, словит сердечный приступ, потому что «с тобой все не так, и это выглядит как отчаянный крик о помощи».       — Я так напуган, что хочу сбежать. Я так высоко взлетел к солнцу, что сгорю.       You make me glow — Минхо запомнил эти слова.        Ты заставляешь меня сиять.       Минхо не знает, что или кто заставляет Джисона так сиять, как сейчас, но когда он поет о том, что он светится, хоть и боится влюбляться, и что эти чувства сжигают его изнутри — Минхо не знает, что о себе и думать.       Потому что он рад — бесконечно рад за друга. Потому что он такой сильный, красивый, такой яркий в этот момент своей жизни. Потому что он — тот Джисон из средней школы — выпрямил и отбелил зубы, подстриг уебещную сальную челку, сделал коррекцию зрения и выбросил стремные огромные квадратные очки.       Потому что Джисон, поющий со сцены до вздувшихся на шее вен, до зажмуренных глаз, до капли пота, сорвавшейся с подбородка, когда он сгибается со стойкой к набитому живому залу — это Джисон, который перестал прятать глаза, когда с кем-то говорит, и у которого до конца доломался голос, став низким и бархатным.       Этот Джисон, который почти кричит в микрофон о чем-то невероятно сильном и распирающем изнутри — это вчерашний школьник в закрытом капюшоне, который нелепо подбежал и помог Минхо остановить музыку на школьном концерте.       Минхо не может не радоваться. У него нет ни одного другого выбора.       Он так, блять, гордится.       Он гордится тем, что Джисон идет по сцене, смотря в зал так, будто он одновременно ему и противник, и то, за что он будет биться. Он гордится тем, что микрофон в его руках — это его оружие, и он расстреляет любого, кто замахнется на него и то, что ему дорого. Он гордится тем, что он, блять, в первом ряду фанзоны на ебаном, блять, СТАДИОНЕ.       Минхо слушает концерт своего ЛУЧШЕГО ДРУГА, который всю свою жизнь шел только по одному пути.       Что бы он ни делал, как бы ни поступал, как бы ни выглядел и что бы ни говорил — он шел к этому дню.       Он шел к тому, чтобы быть, сука, Хан Джисоном.       Ебаным сильным, стойким, знающим себе, блять, цену Хан Джисоном.       Минхо не может не гордиться этим.       Но вместе с гордостью его душит другая эмоция — мерзкая, грязная, пятнающая этот момент. Она пускает в нем корни, растет, сука, как плесень на хлебе, въедается во все его внутренности, и Минхо сжимает ограждения так, что болят пальцы.       Про кого он.       Про кого Джисон поет.       Это не может быть что-то эфемерное. То, с какой отдачей поет Джисон — это не то, про что он говорит «я посмотрел фильм и подумал про то, что чувствуют герои». Это не сторонние наблюдения, потому что, находясь со стороны, ты не ходишь желваками на челюстях, крича на весь стадион о том, что ты боишься влюбляться.       Про кого. Он. Поет.       Гитара стихает, барабаны отмалчиваются, потому что Джисон поет мягко — он не кричит, он делится. Он выпрямляет спину, откидывает голову, поет об этом несчастном сердечном приступе и о том, что кто-то заставляет его сиять, и зал вторит ему заученные за прошлые два припева слова.       Минхо тоже бы подпел, если бы в этот самый момент не сходил с ума от собственных мыслей и чувств.       Он должен понять. Он же его лучший друг. Он должен.       Минхо держится за ограждение, сквозь рев толпы слыша пульсацию собственной крови. Он слышит свои мысли, хаотичные и вперемешку, вспоминает все, о чем они говорили на досуге, с кем виделись и что ему рассказывал Джисон.       Минхо барахтается, пробирается сквозь мутную булькающую массу воспоминаний, ниточек, событий — и не может найти ответа.       Потому что Джисон никогда не говорил о том, что он влюбился. И не говорил, что есть кто-то, кто может заставить его петь о таком.       Никто.       Минхо уверен.       Он смотрит на то, как Джисон снова бежит по сцене, надрывая глотку в снова снятый микрофон, сгибается пополам, беря такие ноты, которых он никогда от него не слышал, но сам Минхо будто не здесь, не в зале.       Он в своей голове. В воспоминаниях.       Он в школе, когда к нему подбежал незнакомый худой пацан в балахоне до самого носа, и в коридоре, когда тот же пацан подошел к нему и сбивчиво его похвалил. Он по дороге домой у маленького магазинчика, где они с этим парнем покупали после школы мармелад и две банки дешевой газировки, чтобы прогуляться и обсудить сварливую старую математичку. Минхо у себя дома, делает с Джисоном домашку, и дома у него, где мама Джисона приносит им в комнату ужин, пока они помогают собирать для нее тумбочку. Потом — универские времена, времена кардинальных изменений, когда Минхо меняет имидж, а Джисон выравнивает зубы.       Они напиваются в баре, они знакомятся с новыми друзьями, они шатаются по ночам по улицам и поют джисоновские песни всей компанией. Джисон крутится вокруг столба, Минхо снимает это на трясущуюся от смеха и пьяных рук камеру. Они ездят загород и спят в одной палатке. Они болтают вечером у озера, завернувшись в одно полотенце, и думают над тем, как в Австралии может быть зима, если у них — лето.       Они смеются. Они держатся за руки. Они бегут в воду с разбегу, оба не умея банально плавать даже по-собачьи.       Джисон сияет. Всегда сиял.       Минхо не знает, кто заставляет его это делать, но он всегда светился — в глазах Минхо уж точно. Он видел это сияние в его глазах, когда он скомкано смеялся неказистым подростком в школе, и видит сейчас, когда имя Хан Джисон — это не ник в интернете, а целый заголовок статьи. Он был таким и таким же остался — ярким, красивым, невероятным.       Хоть с желтыми зубами, хоть с нахально-ослепительной улыбкой. Хоть худой и нескладный, хоть такой, перед которым половина этого сраного стадиона готова ноги раздвинуть.       Он всегда был Хан Джисоном — он им и остается.       И когда Минхо хочется закричать от того, что он ни черта не понимает, что он не видит, где и что он проморгал, когда ему хочется остановить это безумие и уебать микрофонной стойкой по башке ебаному секьюрити, потому что он заебал на него пялить (да, Минхо вцепился в эту сраную железяку так, будто готов через нее лезть на сцену, но ему нужно за что-то держаться, иначе он за себя не отвечает) — Минхо ловит прямой взгляд всего на секунду.       И до него доходит.       Доходит резко и быстро, одномоментно, доходит так, будто его сзади ебанули по затылку, и это злит, так сильно злит, что он почти взревывает, едва сдерживая себя от того, чтобы и правда не сигануть через ебучее ограждение и побежать от секьюрити прямо на сцену.       Вместо этого он забирает носом побольше воздуха, сжимает в руках нагретый металл — и на счет «три» отдирает себя от сцены.       Путь через толпу занимает как будто бы вечность, хотя — объективно — проходит всего десять минут. Когда он выходит со стадиона, работники смотрят на него с подозрением, потому что мало кто уходит с концертов популярных исполнителей посреди выступления, но Минхо глубоко дышит, засовывает руки в карманы и выходит на улицу, чтобы перекурить.       Он не курит, но у него осталась чья-то электронная одноразка с фруктовым вкусом, и сейчас пришло ее время.       За спиной орет и беснуется стадион приглушенным воем и заткнутой за стены музыкой, и, когда Минхо слышит завершающую песню — Джисон всегда завершает выступления спокойным, расслабляющим, прощальным треком — идет обратно.       Секьюрити его не пускают, и Минхо на одном проценте от выпуска пара звонит менеджеру Джисона.       Чанбин пыхтит на него, но забирает через несколько минут.       Минхо его не слушает и быстрым шагом идет в сторону гримерки.       Он зол. И он не будет эту злость прятать.       Когда он распахивает дверь, Джисон сидит в кресле у зеркала, и визажистка смывает ватными дисками ему макияж. Джисон выглядит сгорбившимся и каким-то опустошенным, хотя обычно после выступлений он заряжен так, что тащит и Минхо, и Чанбина, и весь состав и друзей в придачу в алко-трип до четырех утра, но он поворачивается неохотно, но как только видит Минхо — сразу меняется в эмоциях.       Он растерян и напуган. И Минхо не собирается его утешать.       — Надо поговорить, — Минхо закрывает дверь, и визажистка хмурится, продолжая свою работу и пытаясь развернуть лицо Джисона к себе. — Я сказал, нам нужно поговорить. Сейчас же.       — Я вам кукла на побегушках? — она фыркает, и Джисон сглатывает, разрываясь между двух огней, когда за подбородок возвращает его лицо, чтобы смыть второй глаз. — Потом поговорите, когда я закончу.       Минхо стоит перед дверью и, о, он, наверное, не прав на все сто пятьдесят процентов, но как же ему похуй.       Он снова говорит, что им надо, блять, поговорить.       — Нуна, — Джисон ловит визажистку за руку и говорит тихо, изламывает брови. — Я доделаю, хорошо? Я все сотру…       — Боже, — она фыркает, бросает ватный диск на стол и идет к двери. — Делайте, что хотите. Не разнесите гримерку.       Когда она выходит — с показательным недовольным хлопком — в гримерку стелится тяжелая тишина.       Джисон молчит, сидя в кресле и сжимаясь в плечах.       Минхо стоит у двери и борется с желанием уебать ему прям с размаху.       — Не хочешь показывать, значит? — выплевывает Минхо, и глаза Джисона расширяются. Он сглатывает, хватается рукой за стол, несмело разворачивая корпус, и запинается в первом же предложении. — Заткнись. Просто заткнись. Не говори.       Минхо ходит по гримерке. Сердце колотится у него у самых миндалин — гулко, быстро и яростно. Пульс бьет в виски и руки. Пальцы дрожат.       Блядство.       — Хен…       — Боишься, что у тебя сердце не выдержит, но при этом не стесняешься делать такую хуйню, когда Я узнаю об этом на ебаном, блять, концерте, — Минхо шипит, хоть и старается сдерживаться. Он не смотрит на Джисона — боится, что сорвется окончательно, и тогда он не знает, какие слова выплюнет и что сделают его руки.       Джисона хочется натурально придушить. Прямо в этом ссаном кресле.       Минхо замечает, что его трясет, только когда он пытается убрать с лица волосы — руки не слушаются, пляшут, как не родные. Это бесит еще больше, и Минхо зачесывает волосы ладонями, выдыхая в потолок.       Вдох. Выдох.       Надо просто подышать.       В гримерке тишина. Кажется, Джисон даже не шевелится.       Минхо считает удары сердца в надежде, что так оно замедлится.       — Хен, — Джисон прочищает горло. Минхо все еще считает: двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… — Ты понял?       — Что именно? — слова струятся ядом, но Минхо все еще пытается успокоиться. Двадцать девять, тридцать. — Что ты ссыкло? Понял. Что ты не умеешь говорить прямо? Тоже понял.       Да, грубо, Минхо знает. После этого разговора он сожрет себя ночью.       Сейчас он не может иначе. В нем слишком много всего.       Джисон хмыкает.       — Я ссыкло? Фактически, — он усмехается; Минхо слышит это в его голосе, — это самое громкое признание, которое кто-либо мог получить. Стадион на двадцать тысяч человек — это нихуя себе.       — Нихуя себе — это твоя самооценка, Хан Джисон. И ты… — Минхо опускает голову. Джисон — с одним смытым глазом — стоит прямо напротив него, улыбаясь так, что хочется ему втащить. — Что ты стоишь?       — Почему ты ушел? — Джисон сглатывает. — Я искал тебя в толпе, но понял, что ты ушел сразу после этой песни. Тебе не понравилось?       Минхо стонет.       — Ты идиот?       Джисон жмет плечами.       — Джисон, я вышел курить, — объясняет, — потому что еще пара минут — и тебе пришлось бы останавливать концерт из-за ебанутого фаната, который залез на сцену, чтобы отхуярить тебя гитарой.        — О, это было бы весело, — смеется, прищуриваясь. — Были бы классные кадры с концерта.       — Я же тебя ударю, понимаешь? Я же всеку тебе за еще одно твое блядское сло-       — Всеки, — Джисон облизывает губы и напружинивается. Бегает взглядом по лицу Минхо. Чего-то ждет.       Минхо его бьет — резко и быстро — прямо в грудь. Скорее, толкает, чтобы выпустить пар, потому что иначе бы он его раскатал на месте под собственным напором, потому что в следующую секунду пальцы подцепляют мокрую от пота футболку и рвут на себя.       Джисон испуганно стонет, но удар принимает, дерясь в ответ.       Целуя с такой же злостью, с какой целует его Минхо.       Они прикладываются об угол стола — с него летит что-то с бьющимся грохотом, — они налетают на вешалку в углу — оттуда с шелестом падает чехол с одеждой — они бьются о стену и спотыкаются о диван в углу, рухая на него одним грузным мешком.       Минхо бьется затылком, но даже это не выбивает из него дурь, с которой он обрушивает на Джисона свои эмоции.       Они целуются, кусаются, ворочаются. Минхо напоминает это возню двух дерущихся щенков, но ему все равно, потому что он ныряет пальцами в прорези влажной футболки и мнет скользкую кожу, а на затылке его тянут за волосы, направляя лицо под нужным углом.       Минхо кусается — сильно — и за это Джисон бьет его по руке, с шипением обвиняя:       — Больно!       — Сам виноват, — Минхо так и говорит, и думает, но все равно проходится по укусу языком и успокаивающим поцелуем.       Просто для того, чтобы затянуть Джисона в новый раунд псевдодраки.       Джисон радостно поддается.       Когда они успокаиваются, то Минхо отрывается первым — глотнуть воздуха и отдышаться. Он утыкается лбом в спинку дивана, Джисон держит его за талию, помогая удержать равновесие, и оба дышат так, будто и правда что-то не поделили и выясняли отношения.       Джисон тихо смеется.       Минхо хмурится.       — Что смешного?       — Мы разбили палетку, — Джисон хрюкает от смеха и запрокидывает голову. Минхо оборачивается — и правда; палетка вдребезги на полу, рефилы грустно раскрошены, блестки празднично-тоскливо светят. — Черт, это фенди. Нуна нас убьет.       — Тебя, — поправляет Минхо.       Джисон смотрит на него хмуро, и Минхо не может не улыбнуться. Он целует его в уголок губ — Джисона это сбивает с толку — и когда дверь открывается, тот не успевает ничего понять.       Минхо просто сбегает.       Он идет по коридору, вытирая раскрасневшиеся и саднящие губы от слюны и поцелуев, и слышит, как из гримерки орут «Хан Джисон, ебаный ты рот!».       Наверное, Джисон ему всечет за то, что друг его бросил.       Но это будет потом.       В любом случае — ничего страшного. У него есть бабки, чтобы купить визажистке новую палетку.       А у Минхо есть еще минут сорок, чтобы унять свое бешеное сердце и подготовиться к еще одному важному, решающему разговору.       Джисон ссыкло, но он сделал свой ход.       Ход остается за Минхо.       Возможно, он сделает его сегодня же ночью, когда Джисона отпустит Чанбин после концерта и всех юридических формальностей, и Минхо заберет его на машине.       И они поедут куда-нибудь, где смогут остаться одни, чтобы Минхо смог извиниться за свое поведение и сказать нормально.       И о том, что все в порядке, и что он гордится Джисоном. И что концерт — лучший среди тех, на каких он бывал, а песня — потрясающая, и он хочет услышать ее еще раз, но попозже (когда будет готов морально). И что Джисон молодец, и что все, что он сделал — это невероятно и потрясающе, и сам он тоже потрясающий, и что Минхо, черт, так любит его — всем своим сердцем.       В стремных квадратных очках, в капюшоне, с нелепыми запинаниями посреди предложения.       В свете софитов, когда он — центр этого мира, красивый до спертого дыхания, до бешено стучащего сердца.       Всегда — каким бы он ни был.       Потому что Хан Джисон сияет — и сиял всегда.       И если Минхо помогает ему светиться — он самый счастливый человек на земле.       А если Джисон боится — Минхо поймет. Если ему страшно, он не решается — он это примет и поддержит.       Потому что Хан Джисон — сильный, крепкий и ебать какой целеустремленный человек. И если он сказал — значит, он решится.       А Минхо будет рядом, когда это произойдет. Как обычно, когда он сидит с Джисоном в студии, или ездит к нему на концерты, или просто болтает с ним по фейс-тайму перед сном, когда Джисон не может уснуть от волнения.       Минхо подождет.       Судя по входящим сообщениям — ждать придется недолго.       Потому что на экране высвечиваются три стройных пуша подряд:       — какая же ты сволочь хен        — она убьет меня в ебучей гримерке       — забери меня через полчаса.       И еще одно — через полминуты.       — я хотел, чтобы это было романтично. прости, что это превратилось в выяснение отношений. я просто хотел сказать, что ты заставляешь меня сиять. мне страшно, но это будет стоить всего, если это будет с тобой. я люблю тебя.       — я люблю тебя, Минхо, — пишет Джисон, и почему-то Минхо уверен, что у него трясутся руки, а подводка под нестертым глазом размазалась.       Идиот.       Минхо набирает в ответ короткую смску и убирает телефон, чтобы пойти в машину, глупо поулыбаться сообщениям на экране и забрать Джисона к себе на ночь.       Разговаривать и целоваться.       Без всяких страхов и сердечных приступов.