Твой коктейль реальности

Вообще-то у тебя болит всё тело. Ты выныриваешь в сознание на диване, Лейн дышит тебе в шею, а твоя спина, по-твоему, уже пошла трещинами.  Лейн спит, — Лейн наконец-то спит! — поэтому ты не смеешь лишний раз шевельнуться, чтобы не потревожить его. Твой любимый положил голову на твою руку, и тебе кажется, что ещё немного, и рука рассыпется.  Ты терпишь, как терпел годы до этого, годы его зависимости. Ты терпишь, а твоя группа рассыпается. Как и печень, наверное, потому что ты очень много пьёшь, чтобы терпеть было не так больно. Ты даже дышать стараешься тише, чтобы Лейн не проснулся — героиновые наркоманы спят очень, очень плохо. И мало. Ты знаешь. Героиновые наркоманы просыпаются со страшным криком. Ты слышал.  Ты тут же проснулся и даже не испугался. Сгрёб орущего Лейна в охапку и крепко обнял. И даже, кажется, пел ему. А твой любимый скулил и мочил слезами и слюной твою футболку.   У героиновых наркоманов выпадают зубы. Ты видел.  Лейн не разрешал себя целовать — Лейн себя стесняется, Лейн себя ненавидит, — но не зря ты — лучший автор текстов этого десятилетия. Ты убеждаешь, ты побеждаешь, твоя любовь к Лейну оказывается сильнее его ненависти к себе — и скользишь языком по его голым дёснам. У тебя встаёт. Ты хочешь его даже таким — сломанным, гнилым, слабым.  У героиновых наркоманов член не встаёт. Ты проверял. Ты дрочил в ванной, представляя Лейна, и вышел к нему, сбросив напряжение.  Никакой половой жизни, только тактильная. Ты постоянно обнимаешь его, ты будто хочешь соединить ваши тела, отдать его хилому телу часть своей силы. Ты не сознаёшься, что этой силы у тебя осталось совсем мало. Вообще-то реальность навалилась на тебя: всей тяжестью абстиненции — ты принял мет перед концертом, чтобы улыбаться, шутить и, вероятно, быть в состоянии петь и играть на гитаре — или головы твоего спящего любимого — он умирает от наркотиков, и это раздирает тебе сердце.  Синдром отмены и перманентная боязнь потерять Лейна — твой коктейль реальности. И ты пьёшь его без остатка.  Пора подводить итоги. Вчера твоя группа отыграла свой последний концерт. В том, что он последний, ты не сомневаешься.  Лейн петь больше не может и не хочет. Он согласился, ты это знаешь — все это знают — только ради тебя.  Он навернул транквилизаторов, — врач в курсе, ты в курсе, все в курсе, но легче, блять, не становится — чтобы не бахнуться в обморок на сцене и чтобы открывать рот и выдавать ноты. Лейн действительно выдавал ноты, и ты мог смотреть только на него, и твоя душа теплела от восхищения им — ты всегда его обожал! его голос, кудри, глаза, — и леденела от страха за него — а что, если ему станет плохо? ты сгрёб бы его в охапку и унёс со сцены.  Потом бы писали, что у вас СПИД, рак, цирроз, что вы — два обдолбанных чумных педика, тебе было бы плевать. Как сейчас тебе плевать, что твоя группа отыграла последний концерт. Лейн стонет во сне, и ты — свободной рукой — гладишь его впалую щёку. Касаешься пальцами синюшных кругов под его закрытыми глазами. Обводишь мочку уха. И Лейн успокаивается. Ты почему-то собой очень гордишься: при тебе Лейн не прячет себя и своё тело.  Вчера он сразу же снял перчатки, очки, серьги, длинные рукава — сбросил эту кожу, попытку не шокировать людей шрамами, синяками, язвами, — и вы в обнимку уснули на этом диване. Ты устало думаешь, что Шон, вероятно, устроит скандал, когда ты объявишь о конце Алисы.  Может быть, Инез его остановит, но вряд ли, вряд ли. Инез всегда в позиции наблюдателя, он скорее кивнёт и с грустным пониманием на тебя посмотрит, чем откроет рот. Чем защитит тебя. Тебе нужно найти ещё один реабилитационный центр и лечь туда с Лейном. Тебе нужно дописать незаконченные песни, с пыльным азартом думаешь ты, а потом вспоминаешь, что Алисы вообще-то уже нет. Смерть — это освобождение от цепей или вечная несвобода? Песни всё же нужно дописать, думаешь ты. Однажды ты соберёшь по кусочкам — сначала Лейна, а потом вернёшься и подберёшь куски себя, — и создашь свой сольный проект. Ты пригласишь Шона и Инеза. Ты найдёшь второго вокалиста — петь один ты больше не можешь, разучился. Наверное, во время концертов, где должен был петь парты Лейна, но вместо этого рыдал на сцене. Что делал тогда твой любимый? Кололся в своей квартире. Перескочить бы сразу в это будущее, думаешь ты. Когда Лейн здоров, когда ты здоров, когда Шон не орёт, а Инез не жалеет. И эта мысль, безрадостная, тёмная, тяжёлая, — отчаянная, короче, — доставляет тебе физическую боль. Ты хмуришься и ощущаешь, как губы расползаются в разные стороны и как глаза наливаются слезами.  Не плакать, думаешь ты. Ещё чего не хватало. Сейчас заскулю и разбужу Лейна, он заволнуется и решит, что это из-за него. И будет прав, думаешь ты. Слеза скатывается по твоей щеке, ты ловишь её свободной рукой. Возможно, выздоровевший Лейн даже захочет дать пару концертов — ну хотя бы один! ради Зала Славы рок-н-ролла! Ты хочешь ваши имена туда, очень хочешь. Возможно, выздоровевший Лейн напишет парочку песен — ну хотя бы одну! про тебя, например. Ведь все твои песни — про Лейна. Шон тогда очень красиво сказал — стебал, конечно, но получилось всё равно красиво, — что все твои песни — про Лейна. Даже когда пишешь их про отца, брата, собаку, получается — про Лейна.  Ты себя мысленно одёргиваешь. Наносить визиты в мир мечтаний — нормально, засиживаться там — смерть. Потом не захочешь возвращаться. Лейн тебе ничего не должен. Ни концертов, ни песен. Он только себе должен — выздороветь. А ты поможешь ему это сделать. Ты решаешь, что смерть — это несвобода. Это когда цепи ещё сильнее сжимаются вокруг тебя, натирают кожу, прорезают мясо, дробят кости. Смерть — это постоянная боль, думаешь ты, и сжимаешь зубы, чтобы не закричать.