Люди надоели

Комната темная. Темнеет уже в полпятого, а в десять вечера уже непроглядная темень. Все идут с кем-то домой, а Осаму больше не выдерживает, собираясь тихо умирать. Он лежит на боку, рассматривая дурацкие узоры на обоях, чувствует, как скатываются слезинки по щекам. Больно в груди. Одновременно и пусто. Эта боль никогда не сможет заполнить зияющую дыру пустоты. Худой узловатый палец обводит стебель какого-то цветка, пытаясь отвлечь внимание от мысли, что он всего лишь затычка для других. Дазаю нужен был его друг в толпе других, а шатен ему нужен был, когда друг этот был совсем один. Кап-кап. Ещё одна слеза скатывается вниз, одеяло подтягивается на дрожащие плечи, Осаму поджимает ноги. Глупые картинки на стене, которые он сам и рисовал, не помогали отвлечься. Он был, есть и будет одинок. Нету кого-то, кто зашёл и позвал его выпить чая. Или покурить. Или просто посидеть-помолчать. Он один в своей треклятой квартире. Люди ему надоели, а он надоел людям. Не нужен уже больше.  Хотелось выплеснуть весь негатив в лезвие, чтобы оно хорошенько расписало ноги кровавыми узорами. Но нельзя — медосмотр на работу никто не отменял. Наушники в уши, чтобы хоть немного успокоить ощущение своей ненужности, и Осаму уже тихо покачивает головой в такт. Чувства улеглись. Не бурлили так. Но только он зашёл в чат со знакомым, как увидел одну галочку. И слёзы подкатили к глазам. Не нужен.  Но дверь в квартиру открывается, пусть Осаму и совсем не планировал выходить. Лишь укрылся поплотнее и вытер слёзы, выключил музыку и поджал замёрзшие ноги. Кто-то там завозился, снимая верхнюю одежду и обувь. И Дазай, кажется, понял, кто это. Сыромятников — студент-первокурсник. Решил снимать у Дазая комнату, не испугавшись странного характера. Моменты, когда Сигма робко подходил к шатену и, тихо извиняясь, просил посидеть рядом, потому что было страшно, одиноко или тревожно (или всё вместе), были на вес золота. И наверное Осаму тоже может о таком попросить? Или это слишком? Или он помешает ему? Вдруг Сигма начнёт проклинать его?  Но ноги работают быстрее, чем заплаканные мысли. Вот он уже в коротких шортах, без бинтов и укутанный в плед, идёт в коридор, вздыхает и неуверенно опустив глаза, шепчет под встревоженный взгляд Сыромятникова, который только пришёл с учебы: — Можешь… можешь побыть со мной полчаса?  — Конечно, — пытаясь спрятать искреннее волнение, бормочет Сыромятников, заботливо поправляя одеяло, ведь зима — это дело серьёзное.  Он уводил Осаму на их балкончик. Дазай залазит на кресло и тянет Сигму на свои колени, чтобы посидеть в обнимку. Ему нужен кто-то рядом. И Сигма очень хорошо подходит сейчас на эту роль. Осаму отдаёт один наушник, они вдвоём молчат в обнимку под молчат дома. Мысли о лезвии заменяются ощущениями тёплого свитера и тихим биением сердца живого человека. Живого. Осаму многое знал о Сигме — он предпочитал говорить в тяжелые моменты. И он почти полностью уверен, что нужен ему хоть капельку.  Нежные руки с аккуратным маникюром зарываются в каштановые кудряшки, массируют. Дазай открывает новую пачку сигарет и предлагает одну Сыромятникову. Тот принимает и достаёт зажигалку. Они курят молча, обнимают друг друга молча, целуются потом тоже молча.  Одиночество вылилось и тихо умерло в нежных касаниях. Дазай ощутил себя каким-то нужным. И это было так непривычно, что аж приятно.  Уснули вдвоем на этом кресле на балконе. Только ночью Дазай всё-таки перенёс своё дражайшее сокровище, которое позволило чувствовать себя нужным, на кровать, сняв лишнюю одежду. И уже мерное сопение наполнило спальню, открывая завесу на светлое будущее.