когда лопается терпение

      кайл брофловски печально известен на весь саус парк своим поразительным сходством с гремучей ртутью; обоим хватает даже малейшего внешнего воздействия, чтобы взорваться к хуям собачьим.       брофловски, конечно же, не в прямом смысле взрывается. хотя иногда возникает чувство, что вот-вот — и, бах, разорвётся на мелкие куски, обжигая всё вокруг ярким пламенем и вкупе с тем уничтожая до блядского основания. взрывается он косвенно (между прочим, как показывает многолетнее и надёжное наблюдение, от одних и тех же возбудителей; стабильно) — закономерно вспыхивает искоркой среди невидимого моря природного газа, сносит бетонные стены и чьи-то совсем охуевшие ебальники.       все говорят о том, что кайл не умеет держать себя в руках, и это чистейшая правда; но немногие знают, что его импульсивность, не имеющая подноготных причин, распространяется на всё подряд.       типа, без исключений.       и это, если честно, пиздец какой-то.       с того самого дня, когда стэна, без шуток идентифицирующего себя со старой скамейкой возле пруда «старка», кайл впервые поцеловал (и, как следствие, стэна очень вовремя стошнило недавно выпитой колой и недавно съеденным гамбургером под чужие ноги), стэнли достаточно продолжительное время был уверен в том, что это была шутка.       кайл, как вскоре выяснилось, не шутил.       совсем.       ни капельки.       вообще он никогда — и ни за что! — не шутил о своих чувствах к кому-либо, старался говорить о них прямо, не уходя от рамок заданного беседой контекста. однако марш, будучи не до конца уверенным в себе, был убеждён в обратном.       ну разве такой крутой парень, который выглядит, как искусство, может всерьёз о чём-то таком обмолвиться своей полной противоположности — лузеру-скамейке?       это больше похоже на чью-то изувеченную мрачностью сознания фантазию, нежели на то, что в действительности имело хотя бы минимальную вероятность сбыться; это бред или сивой кобылы, или сумасшедшего.       другого не дано — и быть не может.       что-то такое бывает исключительно в клишированном сюжете однотипных и тупых ромкомов, которыми интересуются только пубертатные девочки и женщины за сорок, — когда кто-то классный замечает неприметную, забившуюся в угол серую мышку и раскрывает её потенциал, скрытую харизму, сексуальность и всё в этом духе.       шелли давно фанатела по одному такому сериалу, стэн — теперь не может его терпеть, потому что вместо терренса и филлипа ему приходилось смотреть эту хуйню и единовременно слушать шепелявые воздыхания о том, какой главный герой красавчик.       серьёзно, этим можно пытать даже немцев из сороковых — расколются, миленькие, как грёбаные орехи.       в реальности в любом случае такого нет.       из-за этого всякий раз, когда брофловски тянулся за поцелуем, стэн мягко его отталкивал и пытался отшучиваться. а то другие не так поймут, потом вообще сочинят какую-нибудь сопливую гей-драму и разошлют всей школе одной кнопкой.       кому-то это может показаться сущим бредом, паранойей там, но стэн посмотрел бы на их лица с лакомым удовольствием, когда по городу вдруг разлетелась одна такая сомнительная работа с вашими друзьями…       бедные крэйг и твик; теперь в одной раздевалке без подколов и улюлюканья появиться не могут. кто-то ведь обязательно, да припомнит с едкой усмешкой — и начнётся превеликая литургия всякой надежды на их гетеросексуальность… ну, вернее на её крайне скудные остатки.       вот и стэну не хочется репутацию брофловски запятнать чем-то таким. в конце концов, бля, они же не девчонки, чтобы чисто по-дружески при встречи клеваться.       девчонкам такое разрешается, а парни, если задержат взгляд друг на друге немного дольше положенного — уже гейские геи, какие шпёхаются ежечасно то раком, то боком, то с подскоком.       вот оно надо?       да не.

***

      кайл стоял, отперевшись спиной о дверь, со скрещенными на груди руками. он барабанил указательным пальцем по локтю и смотрел в сторону; могло показаться, что ему похуй, но стэнли знал.       кайл не равнодушен — всё гораздо, гораздо хуже; он, блять, зол, и его ярость уже преодолела допустимый предел.       это так-то пиздец, честно оценённый в двадцать баллов по четырёхбалльной шкале.       марш стоял в нескольких шагах от своего друга — от друга ли? — и тихо шаркал тапочками по полу. кайл звал играть в приставку, но только по его лицу можно понять: никакой тебе приставки нахуй.       эх, стэн, наивный стэн, тебе же давно не десять.       — а в приставку играть будем? — спрашивает стэнли первое, что приходит в его голову. лишь бы прервать тишину, потому что сейчас, когда обычно орущий кайл не орёт, она ощущалась острее лезвия ножа.       боже, прекрати тупить.       безмолвный ответ на лице кайла стэн прочитал моментально. никакого труда не составило увидеть «а ты не охуел?» — ну, что сказать, опыт. мама с таким выражением на лице часто на отца смотрит, запомнить не сложно было.       — ха?       ой, как стэну не нравится это «ха»; он даже весь поёжился, ощущая себя не то бесполезной скамейкой, не то маленьким глупеньким котёнком из тех мемов — что-то среднее, пока не определился.       он тут же извинился за свою бесцеремонность и бросил оправдание в защиту:       — просто не знал, что сказать.       — и из всего ты выбрал ляпнуть это? — кайл отступает от двери, опускает руки вниз и топает ногой. — господи, серьёзно?       — извини.       брофловски только усмехается.       — знаешь, стэн, ты меня заебал. конкретно заебал.       когда кайл делает шаг вперёд, стэн делает шаг назад.       — конкретно?       — конкретно, — вторит брофловски сквозь сжатые зубы.       и ещё, и ещё.       — а что я? я ничего.       тапочки шаркают — шарк, шарк, шарк.       — ну как это «ничего»?       — а как это?       и ещё, и ещё, и — стэнли голенью упирается в деревянную кровать.       останавливается.       кайл — совсем близко — тоже.       стэн чувствует себя прижатым всем единовременно — воздухом, атомами, гравитацией, кайлом и его гнетущим взглядом. хотя ничего из этого не сдавливало стэна физически, ему не помешало ментально оказаться под гидравлическим прессом.       он ощущал давление от всего, что окружало — четырёх тёмно-синих стен, мебели, чужих личных вещей, кайла собственной персоной, скрытого за задёрнутой шторы окна, плакатов — с альбертом эйнштейном, каким-то кино и любимой музыкальной группой брофловски.       всё вокруг его прессовало.       а больше — неопределённость.       — если ты хочешь мне врезать, сделай это, пожалуйста, сейчас, — произносит стэн и почёсывает волосы на затылке. — честно, не обижусь.       — ты дурак, что ли, совсем? не буду я тебя калечить.       выдох.       облегчение.       — ты мне лучше скажи: я тебе нравлюсь или нет? — спрашивает кайл в лоб и обхватывает лицо стэна тёплыми ладонями.       остановка дыхания.       тяжесть.       — да…       — ну и? — брофловски чуть сжимает чужие щёки, и губы сворачиваются в трубочку.       — ну и фто?       — раз нравлюсь, какого хуя мы не целуемся?       стэн пожимает плечами.       — я просто отстой.       — заебёшь! — вспыхивает брофловски и падает вместе со стэном на постель; наваливается сверху и легонько стукает кулаком по лбу. — никакая это не проверка! и не шутка! ты мне, блять, действительно нравишься! и ты вообще заебал — буду целовать тогда, когда захочу! будешь ещё уворачиваться — тогда точно врежу!       стэн сглатывает и кивает.       ну, кайла злить не стоит.