В чужом саду яблоки слаще

Слетевший с дерева желтый лист напомнил о близкой осени. Валентин Сергеевич взял небольшую самодельную метелку, смахнул с нагретых солнцем дощатых ступенек песок и сухие листья и устроился на крыльце, поджидая отца Павла с горячим травяным чаем. Сунул руку в карман, нашарил спички, почти на ощупь вытащил сигарету и жадно затянулся. Впервые за три долбаных года он расслабился и почувствовал себя свободным. Ни мигрень, ни жжение заживающих ран, ни боли во внутренних органах — до тошноты, до потери дыхания, до крика, — даже эти последствия речной прогулки с вампирами не могли отнять у него ощущения обретенной свободы. Так непривычно, когда за тобой не тянется ни чувство вины, ни горечь ответственности, пусть Валентин Сергеевич и прекрасно сознавал мимолетность этой иллюзии. Навязчивые тягостные мысли больше в голову не лезли. Почти не лезли. Безмыслие. Чистота. Словно он вместе со своим таинственным проводником затерялся во времени и пространстве среди деревьев, опустевших домиков и грибных тропинок, в уютном и сладостном мирке, хрупком и уязвимом, как само ощущение счастья. Он начисто утратил чувство реальности с того самого дня, когда вынырнул из мертвенного холода, из зияющего небытия, очнувшись в деревянном лагерном домике. Как будто он оказался героем странной фантасмагории в духе Брэдбери, когда, проснувшись утром, обнаруживаешь, что за сотни километров не осталось ни одной живой души… И наслаждался преходящими мгновениями блаженного бездействия. Прогулки в лес, грибная жареха и деревенское молоко по вечерам. Курорт да и только. Он заслужил, так говорил отец Павел. Принес себя в жертву, чтобы тринадцать мальчишек и девчонок вернулись к нормальной жизни и не повторился кошмар с корчащимися в медблоке страдальцами, которым отпущен от силы год. Послушать отца Павла, так он, психопат-алкоголик, безумный доктор, которого сопляк-пионер из петли вытаскивал, он, Валентин Сергеич Носатов, едва ли не Героем Советского Союза выходит. Или святым — в переводе на его жаргон… …Облако сизого дыма вырвалось изо рта и растаяло в воздухе. Погруженный в собственные ощущения, Валентин Сергеевич не слышал шагов отца Павла. Клирик приблизился к нему и уселся рядом на крылечке, поставив на нижнюю ступень начищенный до блеска дюралевый чайник с горячим ароматным напитком и пару походных алюминиевых кружек. Внимательный взгляд скользнул по лицу доктора. — Слишком много куришь. Хватит на сегодня, — твердым жестом Павел разжал Валины пальцы с сигаретой, затем поднес ее к губам. Сделал пару коротких затяжек, выдохнул дым и загасив сигарету о землю, выбросил окурок в металлическую урну возле домика. Во даёт. Не поморщился, не закашлялся, как будто сам всю жизнь курил… Странный он, этот отец Павел. Стройный, смуглый, темноволосый, с такими удивительными разными глазами. Конечно же, Валентин Сергеевич слышал и читал о гетерохромии, но вживую такое ни разу не видел. Это завораживало – и в то же время пугало, казалось, что Павла постоянно обуревают противоречия. — Разве тебе можно курить? — Валентин Сергеевич удивлённо уставился на клирика. — Нельзя, потому и бросил. — Темные чувственные губы сложились в легкую улыбку. — Понятно, всевышний наругает и в угол поставит, — съехидничал доктор. Кадавр из пионерского лексикона слетел с языка сам собой, хотя Валентин Сергеевич терпеть не мог, когда коверкают русский язык. Но строгий взгляд клирика тут же отбил всякое желание шутить на “божественные” темы. — Хочу знать, чем ты себя травишь, — пояснил Павел. — И скажи спасибо, что я вообще разрешил… — Учёт и контроль, — усмехнулся Носатов. Искорка негодования на этого домашнего тирана в рясе тут же утонула в нежной синеве и сгорела в жгучей черноте, стоило только им обменяться взглядами. — Вот делать тебе нечего, святой отец… — Ты небезразличен мне, только и всего. Изображает святую невинность. А ведь и черти в нем сидели! Простым глазом незаметные, но уж Валя-то знал. Таилось в потаенном уголке клириковой души нечто, что растревожило давно отвыкшее от “страстей в клочья” заскорузлое Валино сердце и разбудило такие фантазии, что самой пристойной из них было снова выкурить сигарету на двоих. Тем временем отец Павел наполнил кружки ароматным чаем, в который добавлял мяту, липовый цвет, розмарин — для запаха, вкуса и общей пользы. Валентин Сергеевич с трудом удерживал свою: металлическая ручка нагрелась почти моментально. Горячий напиток обжигал нутро, и доктор пил чай мелкими глотками. Он снова посмотрел на Павла — совсем он, что ли, ожогов не чувствует, держит кружку, как ни в чем не бывало? Как легко утратить контроль над собой сейчас, когда отец Павел был так провоцирующе близко! Валентин Сергеевич чувствовал теплое дыхание, вдыхал запах его кожи, а густые черные волосы почти касались Валиного лица. Снова полуреальное ночное воспоминание — будто раскаленный гвоздь в висок. Сон? Фантазия? Возможно… …Эта ночь была особенно тяжкой и мучительной для израненного доктора. Боль рвала его на части, прожигала мозг электрическим разрядом, и Валентин Сергеевич метался в бреду, до крови кусая собственную ладонь. Его ангел-хранитель был рядом: то ли Павел вообще никогда не спал, то ли с армейской готовностью просыпался по первому стону подопечного. Что было потом, утонуло в тумане безумия. Все, что отпечаталось в памяти — это обволакивающее тепло Пашиных объятий, его целительные прикосновения, гипнотические слова молитвы. И — сквозь полудремоту-полубред — теплые губы, в отрывистом безмолвном поцелуе прильнувшие к Валиным, искусанным в кровь… …Кипяток обжег рот, прошел по пищеводу, это вернуло Валентина Сергеевича с небес на землю. Кружка выпала из обожженных пальцев, недопитый чай выплеснулся на ступеньки. — Как ты? — всполошился священник, беря Валентина Сергеевича за руку и сплетая свои изящные пальцы с пальцами доктора. — Обжегся, — процедил Носатов сквозь зубы. — Ничего, пройдет. Не привык к такому горячему чаю. Он снова обернулся на Павла. Эти удивительные глаза лучились нежностью, и чувство, передающееся Валентину Сергеевичу из этой легкой улыбки, всколыхнулось с новой силой. Он тонул в Пашином взгляде, смотрел на его губы, вспоминая их влекущую мягкость и ругая себя за желание прижаться к ним глубже, раздвинуть языком, узнать их вкус, ведь как же можно, это священник. Для Павла — богохульство, для советского человека — уголовка. Для обоих — непреложное табу. В ответ клирик посильнее стиснул Валину руку, ощупал запястье. Заметил кровоподтеки от инъекций морфина. Ничего не сказал, только посмотрел на Валю с горьким упреком. — Забыться хотел, — начал оправдываться доктор. — Убежать от кошмара… Страх, предчувствие, слабость. С этим покончено, не бери в голову. Поверил. — Отдыхай, восстанавливай силы. Хочешь, до Шихобаловских дач прогуляемся?.. А я уж прослежу, чтобы ты не свалился в обморок. Доктор нахмурился. У него уже не было проблем с пешими прогулками, и ему не льстило, что святой отец считает его совсем беспомощным. — Ничего, не сдохну, — буркнул он. — Только неделю назад ты лежал без признаков жизни и истекал кровью, — отец Павел неотрывно смотрел на него, затем подал Валентину Сергеевичу руку, и тот подхватил его под локоть. Августовский вечер был прохладным и влажным. В еще сырой от утреннего дождя траве шныряли осторожные насекомые. С ветки старого дуба на них внимательно смотрела белка. — На заброшках яблоки созрели: крупные, красные, знал бы ты, каковы они на вкус… Не знал, конечно. Яблок можно и на сельском рынке купить, но в чужом саду они, разумеется, слаще. К тому же дачные яблоки созревали только к концу смены, когда Валентин Сергеевич был уже таким невменяемым, что не почувствовал бы и вкуса плодов из райского сада. Райский сад… Легенда, которую любой начитанный человек знает. Интересно, как воспринимал ее отец Павел? Не буквально же. Мудрость предков? Скрытые смыслы? Возможно. Для доктора-атеиста — притча с очевидной моралью: не лезь, куда не велено, а то огребешь. …Были двое. Были люди — первые на Земле. Темнокожие, наверное: человечество-то в Африке зародилось. Был змей — гибкий, извилистый, с черной сверкающей чешуей… Черная чешуя — черная ряса. Шихобаловская дача была недалеко, и вся дорога до нее заняла не больше десяти минут. Сад и дом давно заброшены… хозяева умерли в эмиграции, а может, и по пятьдесят восьмой пошли. Их нет, но деревья ими посаженные, растут и плодоносят… Шуршала трава и первые опавшие листья под ногами. Огромная яблоня раскинула перед ними усыпанные ярко-алыми плодами ветви. — Кто деревья сажал? Хозяева дачи? — поинтересовался Валентин Сергеевич. Павел пожал плечами. Может быть… А может, кто-то из наших, сельских. Или ваши лагерные, которые до тебя работали. Сколько лет деревьям, не знаю, но урожай — пальчики оближешь. Откуда отцу Павлу это знать, он был слишком молод. А сейчас это и не имело значения. Черной тенью, подобно змею, соблазнившему мифическую прародительницу человечества, отец Павел приблизился к стволу. Наклонив ветку, медленно провел ладонью по шероховатой коре. Листья мелодично зашелестели. Павел достал из-за пояса садовый нож, аккуратно срезал яблоко и положил в корзину. Затем другое, третье. Валентин Сергеевич как завороженный следил за его движениями. Ветви будто повиновались таинственному гостю, одаряя его своими плодами. Наконец, корзина была полна, и отец Павел повернулся к Вале, о котором, казалось, и вовсе забыл. — Красивые яблоки, — Валя первый нарушил молчание. Отец Павел взял одно из них, покрутил в руках, поднес ко рту и с наслаждением вонзил зубы в ароматную мякоть. — Вкусно? Дай попробовать. Священник с улыбкой протянул Валентину Сергеевичу корзину, чтобы он мог выбрать любое, какое понравится, но доктора не соблазняли яблоки из корзины. Завладев ладонью Павла, держащей надкусанное яблоко, доктор мягко разжал его пальцы. — Это самое сладкое. Прохладная упругая кожура под пальцами. Валентин Сергеевич дважды откусил от яблока, ощутив сочную и сладкую с кислинкой мякоть, и ему вскружило голову оттого, что аппетитной мякоти касались губы Павла. Он утопал в этом буйстве запахов, вкусов, ярких красок — зелень, перемежающаяся золотом, кристальная синева над ними, и разбросанные в этой зелени алые плоды… Он впитывал эти краски, запахи, шелест листвы, прохладу легкого ветерка и словно видел все это впервые. Пока не почувствовал на себе неотрывный взгляд. Валентин Сергеевич обернулся. Змей-искуситель смотрел на него своими разноцветными глазами и призывно улыбался. В светлом отражалось небо, а в темном сверкали золотые искорки. Шагнув к Валентину Сергеевичу, Павел коснулся его лица, провел по щеке, немного задев заживающий шрам, затем снял что-то с верхней губы. — Кожура прилипла, — пояснил он, не убирая, однако, руки. И, склонившись к доктору, обхватил его лицо ладонями и приблизил губы к его губам, едва ощутимо, мимолетно касаясь их, словно спрашивал разрешения. Валя инстинктивно разомкнул губы и прикрыл глаза, предвкушая прикосновение запретного, но такого желанного. Затем подался вперед, обхватив клирика чуть выше талии. Совсем разомлел. А этот ещё медлил, выжидал… — Как…ты догадался? — Валентин Сергеевич словно со стороны услышал свой охрипший голос. — Ты лежал без чувств, умирал. Я молился, зашивал твои раны, смазывал их заживляющей мазью. И тут — твое тело само откликнулось на мои прикосновения. Тогда я понял: ты выживешь, и все это было не зря. — Ты… все правильно… понял… — прошептал он в приоткрытые губы клирика, когда тот снова прильнул к его рту, проведя языком по нижней губе, затем углубил поцелуй. Выпавшие из корзинки яблоки покатились по траве, но Павел и не думал собирать их обратно в корзину. Он бесстыдно и страстно прижимал к себе Валю, жадно терзая его губы своими, прикусывая кожу и проникая языком в его рот. Валины ладони спустились ниже, оглаживая бедра Павла, на удивление упругие… И — новый приступ боли. Вспышка перед глазами. Павел отшатнулся, как будто и его накрыло болью. Голова кружилась, кровь отчаянно стучала в висках то ли от жары, то ли от страсти, еще немного — и он потеряет сознание в его объятиях. Руки повисли как плети и Валентин Сергеевич точно лишился бы чувств, не опирайся он на клирика. — Зря мы это затеяли, — с чувством вины и скрытого сожаления произнес Павел, отстраняясь и бережно поддерживая Валю. — Тебе еще нужно поберечь себя, а то, что… чуть не случилось, может спровоцировать кровотечение. Был змей. Было яблоко. Был сад. В саду были двое. И был поцелуй… Род людской начинался в тропическом саду — с яблока и соблазна. С яблока и соблазна на заброшенной даче начиналась их любовь…