Смерть от старости

Смерть бывает разной. Резкой. Долгой. Сравнительно простой. Бывает и мучительной. Можно умереть от пули врага, от болезни, из-за несчастного случая или по собственной воле.  А ещё существует великолепная и неотвратимая смерть — смерть от старости. Многие мечтают о ней.  Но кое в чём в одном почти все живые согласятся: смерть пугает. И причина собственной кончины важна далеко не для каждого, кто к ней приближается. *** Они жили в станице бог весть сколько лет. Дед работал агрономом, бабушка — школьным учителем математики. Отнюдь не всё катилось гладко за годы совместной жизни, но в станице не было времени для походов по семейным психологам. До всего старались доходить сами. Дед пытался не пить, несмотря на тяжесть работы, бабка исправно сглаживала углы своего острого характера. Они воспитали «достойных» детей, получивших образование в больших городах, и теперь ждали в гости внуков на праздники. К старости оба открылись друг другу с новых сторон. Ещё недавно казалось, что они всё друг про друга знают. Каждую мелочь. Но однажды они внезапно отвернулись от газет и домашних забот, встретились помутнёнными временем взглядами и внезапно поняли, что знают совсем не так много. Совсем не так много, как могли бы знать. За последние лет десять дед с бабушкой, возможно, наговорили больше, чем за всю жизнь. Про это время, пожалуй, можно было сказать, что прожито оно было душа в душу, потому что дед с бабушкой буквально погружались в сокровищницы душ друг друга. Они нашли там много интересного: открыли друг в друге людей — миры, со своими чувствами, стремлениями и убеждениями, миры, постоянно меняющиеся и живущие. Миры, которые могут гулять, таская с горем пополам заказанные на маркетплейсе палки для скандинавской ходьбы. Сидеть рядом на лавке у калитки, разговаривать о том о сём и кивать соседям. Миры с больными, но ещё вполне рабочими внутренними органами и сравнительно двигающимися конечностями. Миры на пенсии, внутри которых жизнь только начинается.  Они узнавали всё новые и новые подробности — о детстве, о работе, о взглядах на суть вещей. Ещё больше, чем друг про друга, узнавали из уст сожителя про самих себя. Разбирали какие-то старые, полустёршиеся из памяти недомолвки, смеялись над ними, спорили и задумчиво молчали. Над стариками много шутили. И соседи усмехались, и прохожие на рынке.  Да и внуки втихаря. — Слушай, Стас, — сказал как-то один близнец другому, лёжа в старой советской кровати и ковыряя штукатурку, которую не доковыряла некогда его мать. — Как ты себе представляешь… э… стариков, занимающихся этим? — Фу, не представляю такое обычно. И тебе не советую, — пробурчал в ответ Стас, усиленно пытавшийся заснуть. — Да ладно тебе, — заговорщически зашептал Кирилл, опять посреди ночи запестревший гениальными мыслями. — Я ведь просто поинтересовался! Это же правда… ну… любопытно. Ты только представь, как бабушка… — В Кирилла прилетела подушка, но это заткнуло его лишь на долю секунды, после которой философствования продолжились: — Представь, как бабушка думает про себя: «М-м-м, секс с дедом»! Нет, дед у нас ничего, конечно… — Ну не знаю, — нехотя втянулся в разговор Стас. — Ты у бабки завтра спроси.  Кирилл метнул подушку обратно. Им ещё предстояло научиться жить душа в душу. А между тем дед с бабушкой давно перестали подобным тревожиться. Жизнь с каждым днём становилась всё более и более многогранной. С высоты лет эти глупости плотских утех прельщали уже не так сильно, как прежде. Менопауза, для кого-то становящаяся неплохим противозачаточным, снижение фертильности и разнообразные проблемы со здоровьем сделали процесс не таким уж важным, нужным и затягивающим. Требовалось простого человеческого — поговорить.  А потом немного помолчать.  *** Некогда бабушка думала, что пятьдесят лет — это целая жизнь. Обернёшься пятьдесят раз вокруг Солнца — и можно спокойно помирать.  Но вот ей перевалило за шестьдесят. А потом и за семьдесят. Теперь как будто бы семьдесят оборотов — это уже не так много. По крайней мере, не так много, как восемьдесят. Но ведь уже и этот страшный юбилей угрожающе маячил впереди… А жить по-прежнему хотелось. Жить, дышать, ездить на море, встречать внуков под Новый год, копошиться в огороде и сажать в теплице новые сорта огурцов. Обсуждать фильмы, сплетничать с соседями, гладить кошек, любезно подставляющих спинки, следить за самолётами в небе и спорить, куда они летят. Но чем дальше, тем чаще думалось о смерти. А ещё чаще — о смерти близкого человека, ставшего близким безумно давно. Бабушка с дедом много шутили над смертью. «Вот я помру — и тогда пей водки сколько влезет». Или «вот я помру — и тогда сажай эту треклятую герань хоть прямо под окнами».  Но серьёзно об этом говорить было тяжело.  Они философствовали о многом, однако тему смерти всё больше избегали. Пускай знали, что оба думают о ней. Рано или поздно это должно было случиться, ведь время поджимало, а пилюли бессмертия до сих пор не изобрели.  Они думали о смерти. Но думать о ней не хотелось вообще. Хотелось жить. И говорить совсем о другом.  Не представлять, каково это — жить одному. Просто жить вместе. *** В тот летний вечер дед с бабушкой по очереди восседали на белом гамаке, подаренном сыном и сменившем в саду ржавую качелю, прежде так жестоко раздражавшую невестку. Куры паслись во дворе, обклёвывая торчащую из сеточки металлического покрытия траву. Дед стучал палкой и гонял самых отважных из них, подбиравшихся слишком близко к кошачьей миске. Однако палка отпугивала птиц на весьма непродолжительное время, после чего приходилось стучать снова и слушать очередное недовольное кудахтанье. — Вот ты вроде агроном, учёный человек... а редиска всё равно подохла. — Потому что ты мало воды лила, — отмахнулся дед и спарировал: — Не рассчитала. Учитель математики, называется. Бабушка качнулась в кресле. Дед стукнул палкой. Они посмеялись и снова замолчали, наслаждаясь последними лучами закатного солнца.  — В следующий раз буду лучше следить. Морщинки затянули улыбающееся в усы лицо старика. — А я — лучше считать. На лице бабушки показались ответные морщинки. — Вот и договорились. Ни дуновения ветерка. — Тепло… — Ага… Хорошо. Прям как в Сочи... Только душно немного. Тебе удобно? — Очень. А что, уже поменяться хочешь? — прищурилась бабушка. — Нет-нет, ты сиди.  — А когда в Сочи-то поедем?  — В Сочи? Оно нам надо? Далеко это. И дорого. Может, в Ейск? — А можно и в Ейск. Наташку повидаем.  — И к Димке можно заехать, — тихо сказал дед, не глядя на жену. — Цветов положить. Так вышло, что давние подруги бабушки оставались в добром здравии. А вот друзья деда уменьшались в количестве и с каждым годом сокращались всё активнее. Это резало по обоим. Бабушка не хотела, чтобы так происходило. Она, разумеется, и подругам своим смерти не желала, но за старика своего тоже беспокоилась. С биологией, тем не менее, не поспоришь: мужской организм изнашивается быстрее. Часто — с помощью самих мужчин. — Надо заехать, это точно… — шепнула бабушка, кивая седой головой.  — Знаешь, не буду помирать. Передумал, — бодро сказал вдруг дед. — Но если я вдруг обратно передумаю — ты меня поколоти хорошенько. А потом не плачь. Хорошо? — Хорошо, старый, — пряча глаза, улыбнулась бабушка. — Если всё произойдёт наоборот — сделай то же самое. Но пока я тоже передумала умирать. *** После просмотра какого-то фильма, шедшего по недавно откопанному телеканалу, они легли на широком диване лицом к лицу. — А помнишь, как мы в школе танцевали вальс? — Не смогу забыть… А ты? Помнишь, как ты встретила меня с командировки у той бензоколонки? — Конечно… нас тогда ещё прогнали. — Ха-а, было дело… — Ладно, старый, спать пора. Доброй тебе ночи. Завтра нужно купить билеты в Ейск. — А может, Гришу попросить подвезти? Он скоро туда поедет. — Можно. Но это завтра всё. Доброй ночи. — Доброй… И воцарилась торжественная тишина. Тишина, полнящаяся радостями о прожитом, сожалениями об упущенном и надеждами на будущее — такими привычными и неизменными в сознании двух стариков. *** Утром бабушка проснулась рано. Поднялась, охая, вдела ноги в тапки и вдруг поняла, что не слышит за спиной свистящего храпа. А ведь дед ещё не встал. Слух, что ли, не в порядке?  Она осторожно обернулась к деду и внезапно заметила, что спит дед с открытыми глазами. Такого раньше за ним не наблюдалось.  Стуча сердцем, бабушка легонько толкнула деда в бок.  Дед не шелохнулся. А ведь он всегда чертовски чутко спал. Тогда она наклонилась, но не ощутила на щеке дыхания.  Положила руку ему на сердце — и ничего не почувствовала. Посмотрела в открытые глаза, в пустые и стеклянные. Всё поняла. Бесшумно встала с дивана. И подошла к окну. Рассвет подкрашивал края покосившихся бурых домиков. Петух кричал о чём-то серьёзном и значительном. Колёса отечественной машины шуршали по уличной гальке и шлёпались в оставленные ночным дождём лужицы. Жизнь за окном текла своим чередом.  За жизнью следом потекли слёзы. Бабушка вытерла их рукавом ночнушки и обернулась к дивану. Плакать было нельзя.  Только колотить.