Шанс на жизнь

»•«

Хёнджин не задерживается в раздевалке надолго. Угрюмо кивает, кланяется, называет себя, чувствует на коже пронизывающие взгляды. Еще бы. Сканирующие глаза АНБУ всегда казались ему таковыми из-за масок, загадочности и специфики подразделения, но вот он здесь, на них нет масок, пара из них буквально в одних трусах, а глаза все рано проделывают в нем дыры. Его шкафчик крайний, и он без резких движений, но и без медлительности, складывает туда новую форму, прежде чем стянуть с себя вещи под все теми же взглядами. Оценивают — он не догадывается, а знает наверняка. Форма, к счастью, в самый раз. — Готовы? — спрашивает его новый командир, переступив порог раздевалки. Хенджин наслышан, все наслышаны. Тяжело скрыться за маской, когда слухи о тебе ходят по всем пяти великим странам. В этом они с ним похожи. Но только в этом. — Давайте стандартную, — говорит Бан Чан, доставая несколько кунаев, — посмотрим, на что годится наш новичок, прежде чем усложнять тренировку. Хван морщится, благо за маской не видно, поворачивает голову на чужое недоверчивое хмыканье. Парень с кудрями, выступающими из-под непроницаемой морды квокки, что даже звучит абсурдно, крутит пару сюрикенов на пальцах, прислонившись к дереву. — Нам серьезно нужно проверять его? — Тянет так, будто все вокруг тронулись умом. — Я на тренировки хожу тренироваться, а не двинуть копыта с кунаем в заднице. Хендж дергается, но держится. Смотрит, как тяжело вздыхает командир, поднимая волчью маску и устало трет переносицу, то ли с мыслями собираясь, то ли сдерживаясь от нецензурной брани. Вот и вся разница между их популярностью, невесело усмехается он. Легендарный герой и легендарный убийца. Как далеко эта война раскидала их после академии. — Джисони, сделай одолжение, завали хлебальник и пиздуй в засаду, — прерывает эти напряженные пререкания только что подошедший парень с приторной улыбкой, подбадривающе похлопывая кэпа по плечу и выступая вперед. Его маска сбоку, с бедра свисает, белый кролик с узнаваемыми узорами АНБУ. Парень явно не последний по старшинству, все слушаются незамедлительно, хоть и очевидно без энтузиазма. — А ты приготовься и не халявь. Нам надо оценить прирост сил команды. Хенджин только кивает. Полигон знакомый, задача ясна. Обсуждать больше нечего. Краем глаза считывает, как маска волка возвращается на прежнее место, и как кролик к своей так и не притрагивается, только крепче завязывает хитай, прежде чем оба срываются с места.

»•«

Он укладывает всех. Конечно, всех, кроме изворотливого кролика и воздержавшегося от нападения капитана. Было очевидно, что тот останется наблюдать, но краем сознания Хенджин все-таки надеялся на дружеский спарринг столько лет спустя. Последний раз они состязались напрямую еще совсем зелеными, сдавая экзамен на чунина. Хенджин не уверен, что Чан помнит. Сдали оба, а сейчас его старая команда лежит в земле. Команда Чана там же, что уж, война вообще мало кого пощадила. Хотя они вот живее всех живых. — Сильный, зараза, слухи не наебали, — говорит груда мышц из-под маски хрен пойми кого. Хенджин не пытается угадать, мысленно окрестив его буйволом. Ну, может немного пытается. Это, типа, свинья? Или заец? Нет, он правда сдается. Этот хрен будет особенным в его списке прозвищ не-по-маске. Буйвол разминает плечо, присаживаясь на траву рядом с миниатюрным созданием в маске цыпленка. Это смешно. На месте этого малого, за маску цыпленка Хенджин бы точно выцарапал кому-нибудь глаза. — Дай сюда, — звучит низкий, грубоватый голос и Хенджин даже вздрагивает на мгновение, когда этот на вид ребенок тянет буйвола на себя, скидывая с себя маску на ходу и прикладывает светящиеся зеленым ладони к поврежденному плечу, сосредоточенно, с нажимом разминая мышцы. Медицинские дзюцу. Интересно, такого Хенджин раньше не видел. Медики никогда особо не старались его лечить, если только он не истекал кровью из жизненно важных органов. Да он и не помнит, когда последний раз работал с командой. — Да просто признай, что поддался ради очередного массажа, — закатывает на это глаза кролик, наконец отнимая кунай от шеи Хенджина и подавая руку, помогая подняться. Забавно, он даже успел забыть, что его уложили на лопатки грязным приемом на глазах у новой команды. Если даже это не задело его хрупкое эго, кажется, ему уже действительно на все насрать. Он благодарит кивком головы и еще раз оглядывается вокруг. Щенок отряхивается от земли, квокка собирает кунаи по округе, перепрыгивая через ловушки. Лис тенью семенит за волком, пока тот направляется к ним, выглядя вполне довольным. — Честно биться против этой задницы бесполезно, — ухмыляется Бан Чан. — Стоило бы предупредить, чтобы ты забыл о чести поединка. — Я думал, он о ней забыл еще на войне, — кричит откуда-то квокка, на что Хенджин снова напрягается, Чан набирает воздух в грудь, а кролик отправляет сюрикен прямиком в скачущую задницу кучерявого, вызывая скулеж и обиженное шипение. — Если думаешь, что однажды он перестанет — подумай еще раз, — обращается кролик уже к Хенджину, недвусмысленно оглядывая напряженную стойку. — Меня зовут Минхо, и считай его болтовню обрядом посвящения и ежедневной тренировкой похуизма. — А я думал, он похуизм натренировал еще на… Нет, нетнетнет, хен, только не сенбоны, не сенбоны, Лино, я заткнулся, зуб даю! Волк заходится тихим смехом, глядя на шуточную беготню его команды, прежде чем снова скинуть маску и подойти ближе. — Не ждал тебя в АНБУ, — первое, что он говорит ему лично. Не ждал его. Ха. Этот мир абсолютно сошел с ума, он в королевстве кривых зеркал, не иначе, потому что, ХА? Да он не понимает, почему только сейчас стал официально частью АНБУ. Никто и никогда не ждал Бан Кристофера Чана в рядах АНБУ, вот об этом можно было сказать «не ждал». Гениальный джоунин, герой войны, легендарный ниндзя, потрясающий командир и наставник, идеальный претендент на роль следующего Каге. И он не ждал в рядах АНБУ того, кто прославлен как убийца. Буквально тем, чем занимается все их гребаное подразделение. Тактическими, сука, убийствами. — Несмешная шутка, — отвечает Хенджин, скидывая с себя маску. Он даже не посмотрел, что на ней, когда получал. Сейчас вот смотрит. Выдра? Нет, кажется, хорек. Ну замечательно. Чан не говорит, что не шутил, хотя Хенджин, почему-то, ожидает от него именно этого. Тот только криво ухмыляется, отводя взгляд и крича всем, что перерыв окончен и пора за работу.

»•«

Дни идут не так, как Хенджин себе представлял. У него бывали миссии с сопровождением АНБУ, и это были мрачные типы, не говорящие ни слова. У них всегда были свои указания, и чаще всего все заканчивалось тихой мясорубкой, если, конечно, не было ей изначально. В послевоенные годы АНБУ к нему приставляли разве что в качестве подстраховки. Хенджин частенько думал, что среди них ему самое место, но за стенами главного здания подразделения атмосфера царит совершенно иная. Это сбивает с толку. С другой стороны, чего еще он мог ожидать от попадания в прямое подчинение к Чану. Черт бы побрал Каге с его нелепыми приказами. — Ты сегодня вообще ел? — ругается Минхо, сваливая часть своей порции в тарелку лису. Пожалуй, чересчур агрессивно для человека, проявляющего заботу. — Я тебе поросенок на откорм или какого хрена, — устало вопрошает Чонин, как Хенджин успел узнать за эти дни, и пялится в потолок с видом абсолютного разочарования в жизни. Это не первая странность по отношению к лису, которую он успел заметить. Пару раз он видел, как щенок перепроверяет его оружие, как Буйвол контролирует его тренировки и выгоняет, крича о переутруждении, или как мелкий цыпленок мучает его тщательным медосмотром. Это было странно. Манера их странной агрессивной заботы. Забота в целом. Хенджин к заботе не привык, — только к тренировкам до потери сознания, миссиям на пределе возможностей и полному уничтожению человечности. Не странно было видеть его в АНБУ, странным было то, что у кого-то после войны оставались силы на мирную жизнь, наставничество или простую офисную работу. Что кто-то мог не просыпаться по ночам от кошмаров, не засыпать с кунаем под подушкой, не разочаровать в себе всех, кого не коснулась кромешная тьма. — Ты тоже пиздец какой тощий, — с сомнением тянет Джисон, поглядывая на его наскоро собранный утром контейнер. Хенджин готов начать спорить в ту же секунду, потому что Джисон размером, блять, с мизинец, и не ему что-то говорить о его телосложении, но тот просто перекладывает ему все свое мясо, поднимаясь из-за стола, даже не прожевав до конца, наскоро выбрасывает весь мусор в урну и потирает руки, направляясь к раздевалкам. Впереди их дежурство по периметру, а следом вечерняя тренировка. Хенджин так и сидит, глупо глядя в свою тарелку, пока не слышит смешок, улавливая веселье в глазах Чана. Тот на него даже не смотрит, жует с улыбкой, делая вид, что что-то внимательно высматривает в своем контейнере, и раскачиваясь на стуле. Хенджину хочется просто из вредности долбануть по ножке ногой, чтобы стереть эту ухмылку с его рожи. Вопреки этому, он молча доедает все до последней крошки, а в раздевалке скупо говорит квокке спасибо, открывая для себя, насколько широко от удивления могут раскрыться его глупые детские глаза. Смешно.

»•«

Первый ворон прилетает посреди ночи. Не то чтобы Хенджин нормально спал по ночам, или не был привычен к спонтанным миссиям, но это почему-то все же немного раздражает. Возможно, он успел размякнуть от этой очень непродолжительной тихой жизни, где по утрам в раздевалке слышны ленивые сонные пререкания, на тренировке Минхо гоняет младших, рот Джисона не закрывается примерно никогда, если не пихнуть в него еды, а на дежурствах можно и поспать по очереди. Хенджин мгновенно натягивает форму, завязывая волосы в хвост и опускает на лицо маску, выпрыгивая из окна и тенью исчезая в ночи. Он привычно, слишком привычно опускается на одно колено в кабинете Каге одним из первых, но теперь видя перед собой спину склонившегося Чана и слыша шорохи, когда прибывают остальные. Шесть, семь, восемь. Созвали всю команду, дело дрянь. Не частое явление, когда на задание вызывают весь отряд, это Хенджин давно успел понять. Зачастую двух-трех АНБУ было достаточно. Или одного Хвана, но это для особых случаев. Каге говорит коротко и по делу, отпускает их взмахом руки, как только передает Чану свиток. Дело сложным не кажется, но экстренным и с недостаточным количеством данных. На сборы Чан дает всего десять минут. Перехват информатора, важные для деревни сведения о том, что мутят пограничные страны. Это и правда возвращает куда-то в тихие и напряженные предвоенные месяцы, и Хенджин чувствует подступающий к горлу ком от одной мысли, что кто-то решится развязать подобную адскую бойню снова. Они и от предыдущей не оправились, никто, это абсолютно ни в чьих интересах. — Добро пожаловать, — говорит ему Минхо, когда Хенджин опускается к месту встречи. На том впервые действительно надета чертова маска кролика, и это будто сигнал, что вот теперь все начинается по-настоящему. Чан коротко кивает, дождавшись остальных, разворачивает перед ними карту и коротко раздает указания — кто куда и за кем. Выдвигаются молча и по сигналу. Хенджин бежит тихо, преследуя тень командира, Минхо должен замыкать, так что он не оглядывается на мельтешащих за его спиной. Вспоминает карту и главные точки, понимает, что путь будет неблизкий и миссия дня на четыре, не меньше. Это если успеют перехватить там, где планируют.

»•«

Привал устраивают, когда в лесу становится слишком темно, и Сынмин, оступившись, напарывается плечом на острую ветку. Чонин закатывает глаза. — Просто заткнись, — устало говорит щенок, подставляя плечо Ликсу, молча и сосредоточенно заживляющему ему колотую рану. — Я молчал, — отвечает Чонин, оглядываясь по сторонам и ожидая возвращения Чана и Минхо, умчавших проведать территорию вокруг. — Ты громко думал, — хмыкает Джисон, скидывая рюкзак и приземляясь на задницу. — Вам хоромы или по собачьей конуре? — Спрашивает он, потирая ладони и оценивающе оглядывая поляну. — Чана дождись, Пиноккио, — закатывает глаза Чонин, но опускается рядом, разминая пальцы. Джисон только хмыкает. Хенджин почти не вздрагивает, когда Чан появляется за его спиной. — Разжигай, — говорит он, неспешно проходя мимо и будто подбадривающе теребя Хенджина за плечо. Он не успевает спросить, какого хрена тот делает, потому что, вообще-то, он мог не признать и вогнать тому что-нибудь острое в глотку, кто так, сука, подкрадывается во время миссии, но его отвлекает костер, сооруженный слаженной работой древесной техники Джисона и извергающий пламя Чонин. Выглядит Жутко. Буквально. Их тренировки никогда не были направлены на их техники, они не сражались в ниндзюцу, максимум использовали базовые подмены, что логично на их уровне умений, иначе им бы пришлось восстанавливать полигоны каждый божий день, и Хенджин понятия не имел, кто и что умеет на самом деле. Этого не прознать просто так — либо на словах, либо на миссиях. Все, что он более-менее знал — это способности Чана, и те не сегодняшнего дня, да видел разок, как Чанбин питает свои кинжалы стихией воздуха. Древесная техника — слишком неожиданный поворот. Хенджин думал, этот геном навсегда утерян. — Я полон сюрпризов, — хмыкает Джисон, глядя точно на него. Хенджин в маске, его недоумение никак не могло отразиться на лице, так что он просто отворачивается, будто догадка была ошибочной, но Джисон только улыбается еще шире. — Ты можешь уже перестать выебываться и дать мне спокойно доспать мои законные три часа? — пинает его коленом Минхо, на что Джисон дуется, но все же складывает печати. Чертов дом вырастает из земли прямо на глазах Хенджина. — Первыми мы с Хенджином, дальше Сынмин с Чанбином. Вопросы? — говорит Чан, пока все поднимаются с насиженных мест и двигаются внутрь. — Нас не будить до победного, — говорит Минхо, утягивая Джисона за собой почти что за шкирку. — Да кто бы сомневался, — бубнит Чан, устраиваясь возле костра. Хенджин Все еще думает, что спит, пока Чан не поднимает на него взгляд, скидывая маску, и не указывает рядом с собой. — Вокруг тихо, это все еще наша территория, расслабься. Будто Хенджин переживает за их укрытие, а не шокирован абсурдом происходящего.

»•«

— Ну и как тебе у нас? — спрашивает Чан, вытянув ноги и разминая шею. На его голом плече в свете костра красным горит татуировка АНБУ, языки пламени отражаются от металлических щитков. От глаз тоже отражались бы, да Чан на него не смотрит, сидит закрыв глаза, будто наслаждается тишиной. — Понял, что так и не спрашивал. — Как и везде, — комкано отвечает Хенджин. — Какая разница, как мне. Чан наконец открывает глаза, пристально глядя в ответ. — Ты сильно изменился, — говорит он невпопад, будто предыдущий вопрос был только поводом заговорить. — Стал куда тише, чем раньше. — А у меня на то не было поводов? — вскидывается Хенджин, буравя его в ответ, но Чан на то и Чан, его взглядами не запугаешь, он только задумчиво сводит брови, не отрывая глаз. Хенджину, вопреки всякой логике, становится неуютно. — Что ты забыл в АНБУ? — спрашивает он, чтобы сменить тему и перекинуть стрелки. Он не готов обсуждать себя, ни сейчас, ни когда бы то ни было, и уж точно не с кем-то, кто знал его ребенком. Ни с кем-то, кто прошел с ним войну. Чан пожимает плечами. — А ты? — Отвечает он вопросом на вопрос. Хенджин молчит. Чан вздыхает, меняя положение, горбится над собственными коленями, выдирает какую-то травинку, мнет ее в руках. Хенджин смотрит в его задумчивые глаза, не рискуя перебивать, видит, что Чан подбирает слова. — Они все прошли войну, — говорит он, кивая на их деревянную ночлежку, — Мы-то были детьми, а они и подавно пешком под стол ходили. Пацан из пробирки, которому вживили улучшенный геном и отправили убивать. Пацан, в которого при рождении запихнули чудовище и запрятали в АНБУ, подальше от глаз гражданских и шпионов. Пацан, которого выдернули из приюта посреди войны прямиком на передовую, потому что тот слишком быстро сообразил, как штопать раны, и умудрился там выжить. У каждого здесь своя история, Хенджин. Моя не сильно отличается от вашей. Но она отличается, думает тот. Она пиздец как отличается, потому что ты герой этой сраной войны, идеальный лидер и защитник каждого, сука, угнетенного, и так было всегда. Он ничего не говорит вслух. Сонный Чанбин сменяет их через час. Хенджин видит, как Ликс распластался на полу звездочкой, задевая конечностями Чонина, как в углу Минхо спит на боку, прижимая к себе сгорбленного в комок Джисона, как Сынмин осторожно поправляет щитки на предплечьях, прежде чем выйти наружу вслед за Чанбином, желая им спокойного сна. Чан не ждет, пока Хенджин решит, где располагаться, а просто проходит мимо, падая на пол рядом с Ликсом, кладет себе рюкзак под голову и закрывает глаза. Хенджин следует его примеру, укладываясь рядом и отворачиваясь на бок. Спать он вряд ли сможет, но хотя бы даст глазам отдохнуть.

»•«

Они опережают график, и это позволяет чуть снизить скорость и переговариваться в дороге. Не то чтобы Хенджин этому сильно радовался, но болтовня Джисона странным образом успокаивает, будто он вовсе не на срочной миссии АНБУ, а на вылазке генинов до ближайшей деревни в далеком детстве. Она успокаивает, пока Джисон не задает тот самый вопрос. — Так и что же там случилось? — Спрашивает он, набивая щеки каким-то яблоком, будто не выворачивает наизнанку чужие кишки каждым словом. — Не понимаю о чем ты, — отвечает Хенджин, чуть не промахиваясь ногой мимо ветки. Теряет хватку. Надо было все же поспать хоть пару часов. — Да брось, — подбирается ближе Чанбин. — Мы и так держались от вопросов слишком долго. — Вот и держитесь дальше, — фыркает Хенджин, мельком замечая, как на них обернулся Чан. Слышит, зараза. Каждое слово. — Ну, смотри, — хмыкает Джисон, выбрасывая огрызок куда-то назад. — Я как-то раз сорвался, посреди миссии слетел с катушек натурально, когда у меня на глазах угробили всю команду, и вырастил гребаный лес, как на шампура насадив целый отряд. Меня нашли без сознания и в реках крови. Но даже после этого шиноби не шептались о том, что я жестокий убийца. А вот о тебе шептались, интересно выходит, а? Джисон говорит это так спокойно, будто рассказывает, чем он завтракал накануне. Хенджин теряет дар речи. Он не понимает, как на это реагировать. — Я не обещал тебе историю за историю, — наконец шипит он, вырываясь вперед. Вот именно, все шептались, все и так всё знают, чего еще им от него нужно? Сопливой предыстории? Оправданий? Грязных подробностей? Чан сказал, они все прошли войну. Значит, они и так все знают, что обесчеловечивает она не только образ врага, но и тебя самого. И каждого, кто рядом. Нет на войне ни защитников, ни героев. Героизм — сраная выдумка. Если ты, конечно, не Чан. — Они не отстанут, — говорит Чан, когда они приземляются на небольшую передышку. Надо бы восстановить дыхание, закинуть в себя питательных пилюль, да элементарно попить, пока есть возможность. Дальше будет сложнее. — Их право, — отмахивается Хёнджин, думая, что ворошить прошлое столько лет спустя — это абсолютно бессмысленная херня, и делая несколько больших глотков. Чан за ним наблюдает, Хван видит задумчивый взгляд, скользящий по его профилю. Снова становится не по себе. Он замирает, прищуривается, ждет, пока Чан взгляд поднимет обратно на уровень его глаз, и бровью дёргает, мол, и как это понимать. Чан только трясёт головой, ничего не отвечая, закидывает пилюлю в рот и поднимается с места, перепрыгивая туда, где расселись Чонин с Сынмином. Хёнджин смотрит вслед и думает. Много думает о мальчишке, что где-то в прошлой жизни сверкал своей широкой улыбкой, был примером для подражания, любимчиком всех девчонок. Война началась, когда Чану было семнадцать. Спустя два года, джоунинский жилет, звание героя войны и имя, вызывающее во врагах уважение и трепет, Чан пропал со всех радаров, пока молва снова не пронесла его имя сплетнями из деревни в деревню, что легендарного шиноби, вроде как, по техникам узнали в рядах АНБУ. Хёнджин в тот год все еще официально находился под следствием за жестокое убийство сокомандников. — Я стал телохранителем Каге в шестнадцать, — раздаётся голос над его ухом, вырывая из воспоминаний, и Хёнджин тратит все свои силы на то, чтобы не вздрогнуть. Чертов недосып. Он поворачивает голову, глядя на то, как Минхо проверяет снаряжение, будто вовсе не с ним говорит, а сам с собой болтает, пересчитывая сюрикены. — Вряд ли ты меня помнишь, я не любил выделяться, но вот я тебя помню хорошо. Даже не с генинских времен, а уже со службы. Кажется, к концу первого года войны в башню Каге посреди ночи притащили одного чунина, закованного в кандалы. Отчёт выглядел крайне хреново. Хенджин перестаёт даже дышать. Иронично, потому что его не должны так пугать разговоры со свидетелем произошедшего той ночью, но почему-то пугают. Он оглядывается по сторонам, отмечая, кто где находится и чем занят, что вызывает у Минхо смешок. — Никто не слушает, больно ты им сдался, — говорит он, все также, не глядя. — Я говорю это не для того, чтобы напугать тебя или ткнуть носом в запятнанное прошлое, а потому, что был вынужден наблюдать все судебные заседания, каждое закрытое обсуждение совета и допросы. А после и то, как тебя, ставшего черным пятном на репутации деревни, использовали для секретных миссий, потому что в случае провала можно было с лёгкостью откреститься, назвав тебя беглым ниндзя и преступником — слухи про слетевшего с катушек наследника великого клана Хван, порубившего в труху весь свой отряд, разлетелись слишком уж широко и отлично перетягивали на себя внимание с первопричины. — Ну и к чему все это? — Резко спрашивает Хёнджин, потому что это всё пустая болтовня. Это ничего не меняет, это ничего не даёт. В этом нет никакого смысла, так к чему ворошить это дерьмо. — Мне не отшибло память, я прекрасно помню свою жизнь, блять, спасибо. — Затем, что прошло десять лет. Война закончилась, Третий Каге мёртв, ты давно оправдан, в той истории поставлена точка, а ты стал буквально живой легендой, укрепив репутацию одинокого ниндзя, наводящего ужас на врагов. Но вот ты вдруг здесь. Зачем? — Не моя прихоть, — фыркает Хенджин, поднимаясь с места. — Я в курсе, — спокойно продолжает Минхо, — но Каге не делает чего-то просто из прихоти. Так как ты думаешь, зачем ты здесь? Он не дожидается ответа, только смотрит прямо в глаза еще пару секунд, и уходит, будто не говорил ничего. Приземляется ближе к Джисону, смеется над чем-то, пока тот с едва слышными возгласами пытается от него отмахиваться. В горле Хенджина ком. Давно забытое чувство горечи и сожалений на какие-то пару минут пересиливают привычную ненависть к себе. Он проглатывает эту секундную слабость, поднимаясь с места и возвращая маску на место. Пора выдвигаться.

»•«

Джисон с ним не разговаривает. Что, казалось бы, просто великолепно, потому что никто больше не жужжит над ухом каждую секунду его существования, вот только тишина эта вместо долгожданного блаженства приносит повисшее в воздухе напряжение всего отряда. Щенок подбирается ближе к Джисону, переговариваются о чем-то тихо и нехотя. Минхо больше не подходит, молча бежит позади, прикрывая спины. Чан оборачивается на него пару раз, и Хенджин наверняка увидел бы неодобрение во взгляде, да к счастью за маской не считаешь эмоций.       Когда снова темнеет так, что проще выколоть себе глаза, и напряженный тягостным молчанием день подходит к концу, на очередное короткое дежурство Чан оставляет их вдвоем с Джисоном. Он не задает ни одного вопроса, не переживает, что они поубивают друг друга, или что Хенджин просто свалится с ног, если не сможет отключиться хоть не на долго. Только кивает ему с такой сочувственной рожей, что хочется все же осуществить те жалкие желания повторного спарринга, но уже вовсе не дружеского. Джисон фыркает, поправляя маску и взбирается на дерево. Это уже не их земли, костер разводить опасно и бессмысленно. Хенджин молча взбирается следом, разворачиваясь в другую сторону. Детский сад. Не хватало еще запороть миссию из-за нелепых обид, как какие-то сопляки. Он не тупой, знает, что от него требуется и почему. Пацан из пробирки значит, да? Джисон младше него на пару лет, самого Хенджина война застала пятнадцатилетним подростком, что только получил свой чунинский жилет и искренне думал, что хуже этих идиотских смертельно опасных испытаний на свете не может быть буквально ничего. Пацан из пробирки с сильнейшим из существующих геномов шутит глупые шутки, болтает без умолку, говорит об ужасных вещах так, будто они ничего не значат, и отдает ему свой обед, решив, что он плохо питается, никак этого не комментируя. Джисону было лет тринадцать, может и того меньше. — Ты нашинковал чужих, в этом вся разница, — тихо говорит Хенджин без каких либо прелюдий. Джисон напрягается рядом, поворачивает голову, внимательно всматриваясь в профиль. У Хенджина было время осознать, что беззаботность — просто способ скрыть чувства и эмоции. Видимо, квокка руководствуется правилом, что если вслух не придавать событиям значения, они действительно перестанут его иметь. На каждый шаг навстречу люди ждут шага в ответ. На такой прыжок, какой совершил Джисон, отважится не каждый. — В этом и интерес, — спокойно отвечает тот, возвращая взгляд в свою зону обзора. — Чани сказал, что тебе можно доверять. А я доверяю ему, как никому в этом мире. А вот сам ты, кажется, забыл, что башню не сносит без причины. — Ни одна причина не оправдывает того, что я сделал, — обрывает его Хенджин. Этот разговор давит, невероятно давит. Боль стягивает виски. — Не будет разоблачительной истории, смывающей с меня грехи, пойми. Чан ошибся. Слухи не лгут. Я уничтожил свой отряд и запорол миссию. Джисон издает тихий смешок, и на секунду Хенджину даже кажется, что слух его подвел, потому что смеяться тут совершенно не над чем. — Вы так сильно похожи. Джисон продолжает посмеиваться, качая головой, и у Хенджина не хватает сил спросить, что за чушь он несет. — Свои иногда тоже творят страшные вещи, — хрипит он, только чтобы чертов квокка перестал смеяться. Ничего смешного. Он не сказал ничего смешного. В его прошлом нет ничего, сука, смешного. — К концу первого года от меня, казалось, уже ничего не осталось. Я хоронил друзей одного за одним. Бессонница, кошмары, жизнь от миссии к бою и обратно на миссию. Смерти без разбора, руки по локоть в крови. Мне было шестнадцать, еще даже не джоунин, отряд из пяти старших. Нам нужен был ночлег по пути к точке, нашли какую-то деревню. Она… Девчонка, моя ровесница. Гражданская… Хенджин набирает воздуха в грудь, чувствуя, как срывается голос, как слова текут лавиной, но остановиться не может, подгоняемой непонятно чем — то ли злостью на неуместное ребячество, то ли привычной ненавистью к своему прошлому. — Война — это ад. Ненависть, сила и безнаказанность уродуют сильнее, чем я тогда мог представить. Я сначала просто оттащить их пытался, рыдал, думал да что я, сопляк, могу с этим сделать. А потом очередной ее вопль, и словно переключатель щелкнули. Сенсор успел передать сигнал ближайшему отряду, перед тем, как я разрубил его кусков на двадцать. Меня нашли на ступеньках дома в крови с ног до головы. Это ты хотел услышать? Джисон больше ничего не говорит, замирает молча, задумчиво. Хенджин не заставляет. Чонин и Чанбин меняют их минут через двадцать, а когда Хенджин ложится в полной уверенности, что все равно не сможет заснуть, Джисон пихает его ближе к Чану, так, что чужие тела прижимаются к нему с обеих сторон, и говорит спокойно, все также беззаботно и без уточнений, удобнее укладывая голову, что все они не могли спать, но чувствовать рядом живого человека помогает заставить мозг заткнуться. Хенджин мысленно фыркает, не веря и возмущаясь тесноте, в которой оказался по неволе, и предпочитая не задумываться о том, как Джисону удается подмечать в нем столько деталей, а после резко просыпается от того, что Чан осторожно расталкивает его, поднимаясь с импровизированной постели, и достает свитки, чтобы убрать мешки и выдвигаться. Джисон нагло смеется с его недоумевающего лица. Хенджин запускает в него чановским свитком.

»•«

Квокка снова начинает бесконечно болтать, выводя из себя, а Чан вместо напряженных взглядов только тихо смеется. Хенджин делает вид, что не слышит этого. С миссией они справляются быстро и аккуратно, а Хван узнает, что их щеночек — мастер гендзюцу. Информатор спит в бесконечно долгом сновидении, закованный Джисоном в кандалы и мирно свисая с плеча Чанбина. Поджидающий отряд быстро и без следов уничтожен Хенджином и Минхо. Возвращаются они без спешки, но и не задерживаясь на привалы, разве что разделяясь на время, на случай, если кто-то устроит погоню и умудрится вычислить следы. Перестраховка лишней не бывает. Информатора забирает отдел допроса, а Каге скептически забирает отчет, который Чан строчит прямо там, на широкой спине Минхо, прежде чем поклониться и дать команду всем немедленно разойтись и не появляться в штабе ближайшие два дня. Ликс вылетает из кабинета с громким криком «Отпуск!». Хенджин пытается держать лицо, но над его недоуменным созерцанием нелепо толкающейся толпы профессиональных убийц усмехается даже Каге. Хенджин вспоминает разговор с Минхо и делает пометку зайти к старику еще раз. Не сейчас. Сейчас он хочет принять душ и отключиться часов на шестнадцать, если вселенная все же решит над ним смилостивиться.

»•«

Вселенная — та еще дрянь, убеждается Хенджин, открывая глаза от громкого стука в дверь следующим утром. Он действительно считал, что она не может относится к нему еще хуже, но та ответила ему средним пальцем и компанией из кудрявого недоразумения, горы мышц, лупоглазого подростка с голосом сатаны и зевающего кролика на его пороге. Ладно, возможно, Минхо ему даже немного жаль. Кажется, он тоже пал жертвой неугомонных детей с шилом в заднице, но это не отменяет того, что Хенджин захлопывает дверь прямо перед их носами. Разумеется, это не помогает. На самом деле, ему даже не нужно ничего говорить, они справляются с этим и без его участия. Его маленькая квартира не предназначалась для такого количества гостей, но их не смущает ни отсутствие стульев, ни пустые шкафчики, ни молчаливая тень хозяина, что и сам бывал здесь слишком редко за последние годы, чтобы считать этот пыльный склеп домом. Ликс по хозяйски достает глубокую сковороду, пока Джисон разбирает пакеты, что Чанбин сгрузил на небольшой кухонный стол, а Минхо подначивает их шутками про ужасные способности к готовке и опасениями за сохранность чужого жилья. Выглядит абсолютно абсурдно. Хенджин прислоняется к дверному косяку и молча наблюдает, пока ему не пихают в руки пластиковую тарелку (очевидно тоже захваченную с собой) с горячей едой, а остальные не располагаются все также стоя и облокотившись на какую-нибудь поверхность. Ну, кроме Джисона. Тот просто садится на корточки с таким видом, будто это самая удобная поза на планете. Это одновременно возвращает куда-то далеко в прошлое и, в то же время, наполняет чем-то неведомым и новым. Они давно не дети с безопасными миссиями, длительными перерывами и беззаботной беготней по деревне, когда заползаешь в чужое окно, чтобы вытащить товарища из кровати и потащить его соревноваться, или собраться у кого-нибудь за игрой в карты под покупной рамён. Им давно за двадцать, они прошли через ад, и возвращаются в него каждую миссию. Тогда кто дал им право на этот беззаботный смех, и откуда у них есть на него силы? И почему за все эти годы их так и не нашлось у него самого. — Так кто из вас джинчурики? — Прерывает их болтовню ни о чем Хенджин, припоминая слова Чана. С геномом и приютским медиком все очевидно, а вот вычислить хранителя демона не так то просто. Он ставит на Минхо или, может, Чанбина, но первый вероятнее. Это бы объяснило и близость к каге, и авторитет команды. Все смотрят на него молча, кто хмурится, кто недоуменно вскидывает брови.       — Так Чонин же, — недоверчиво моргает Чанбин. — Маленький огненный хулиган. Хенджин моргает в ответ с почти зеркальным недоумением. — То есть вы, типа, надели маску лиса на пацана, сдерживающего девятихвостого лиса, и зовете его… лисом? — уточняет он, дожидаясь ответных кивков, и моргает еще раз. И еще. — А чего не сразу мишень на лбу и девять рыжих хвостов пришитых к заднице? Минхо фыркает, почти давясь завтраком, Ликс только улыбается, поднимая на Хенджина теплый взгляд и осторожно похлопывая все еще смеющегося сквозь кашель кролика по спине. — Ну ты же не догадался, — говорит он, и на это, если честно, возразить нечего. — А идея с хвостами мне нравится, — смеется Джисон, но быстро получает подзатыльник и предупреждение даже не пытаться развивать эту мысль. — Кстати, — выворачивается он из пытающихся его придушить рук Минхо, — Мы как, сразу к Чану или дадим им выспаться и погуляем пока где-нибудь? — Мы уже дали им отоспаться, — кряхтит Минхо, — решив позавтракать у Джинни, а не за общим столом. Пусть благодарят нас за бесконечное милосердие. — О да, Чонин будет нам бесконечно благодарен, — с сарказмом бубнит Феликс, собирая весь мусор в пакет и передавая остатки еды Джисону, чтобы убрал в холодильник, ему ближе. — Чонин живет с Чаном? — Как-то слишком обыденно вырывается у Хенджина, пока он на каком-то неведомо откуда взявшемся автоматизме подключается к неспешной уборке, смачивая тряпку, чтобы вытереть стол. Он не знает, зачем спрашивает, он просто пытался проигнорировать это неожиданное, мягкое «Джинни» и понятия не имеет, почему губы Минхо растягиваются в настолько хитрой, довольной усмешке, а взгляд прищуром впивается в его профиль. — Нет, Чонин спит с Чаном, — елейным голом тянет он, пока Хенджин усиленно игнорирует весь комок эмоций в своей груди, которые он не собирается разбирать на составляющие. — Буквально спит, — закатывает глаза Ликс, хлопая Минхо по бедру в назидание за глупые шутки. — У Чани со сном прям грандиозные беды. — У всех нас, если на чистоту, — подхватывает наконец освободившийся из чужих лап Джисон, — но мы более-менее нашли каждый свой способ поддерживать себя на плаву. Феликс готовит нам срубающие колеса, Сынмин может погрузить в гендзюцу и помочь отключиться, но этим пользуется только Ликс, его в особо тяжкие дни остальное не берет, а на нас не особо действует. Если дело совсем плохо, просто предупреждаю, Минхо запустит в тебя сенбоном и вырубит часов на восемнадцать. Но, как я уже говорил, самый простой способ без привыкания и адских побочек — чужая туша под боком. Типа, знаешь, не девчонку в койку, это не спасет, а кого-то, кто, ты точно знаешь, точно также подорвется от любого шороха, без вариантов. Тогда мозг чувствует, что может позволить себе заткнуться хоть не на долго, а весь организм все равно сосредоточен на, типа, чужом дыхании и тепле, а не всем том дерьме тысяча-уёбских-картин-в-секунду. Хенджин мог бы проанализировать собственные ощущение и сопоставить со сказанным, но это попросту невозможно на всего одном опыте, где четвертые сутки без сна закончились отключением за пару секунд где-то на середине мысли. — Кстати, — перебивает его размышления Чанбин, — у тебя что-нибудь кроме формы есть? Закономерный вопрос, с учетом того, что ни на ком из них нет привычных безрукавок, щитков или хотя бы обычной формы шиноби. Феликс вообще в розовой толстовке, что мозг Хенджина упорно игнорирует с момента, как он открыл им дверь. Шиноби в них выдают только повязанный у кого куда хитай. Хван вспоминает, осталась ли у него хоть одна обычная футболка.

»•«

Он не знает, почему без лишних вопросов идет к Чану вместе со всеми. Ему вообще что-либо спрашивать не хочется, как и не хочется отгораживаться и сбегать обратно в тишину пустых стен. Он не из тех, кто ни за что не признает, что находиться в этой шумной неразберихе куда комфортнее, хотя и вслух, конечно, вряд ли станет разбрасываться своими впечатлениями, если никто не задаст вопрос в лоб. У Чана, в отличие от его крохотной конуры поближе к штабу, небольшой дом почти у западных ворот, там тихо и вид вокруг неплохой — лес и река неподалеку. Выглядит успокаивающе. Дверь открывает заспанный Чонин, не говоря ни слова, и просто возвращается обратно, рухнув на диван, пока туда же не приземляется феликс, которого тут же сгребают в объятия и утягивают лечь с видом «просто не двигайся и заткнись сейчас же». Чан посмеивается с этой картины, здороваясь со всеми кивком, когда выползает откуда-то с кухни в обычной черной футболке и с кружкой кофе, и ни один из них не удивляется присутствию Хенджина, будто он всегда здесь и был. Будто так и надо. Джисон роется в чужом шкафу, как в своем собственном, вытягивая оттуда мягкие спортивные штаны и черную толстовку, и протягивает все это Хвану, поясняя, что так уж у них заведено. Отдых означает отдых, а не боевую готовность. Хенджин не спорит. Ему кажется это бесполезным, даже если бы он захотел. Он не особо понимает, что они тут делают, но у всех находятся какие-то занятия вопреки какой-либо логике, будто они не пришли погостить в чужое жилище, а вернулись домой и просто придумывают, чем себя занять в выпавший выходной. Выспавшийся Феликс все же выбирается из хватки Чонина, но быстро возвращается обратно, прихватив какую-то книгу и укладывая лиса уже на свои колени. Чанбин и Минхо быстро уходят куда-то на другой этаж, и Хенджин сначала порывается увязаться за ними, но после передумывает, получая от Чана кружку кофе. Он в большой и уродливой чашке ярко желтого цвета, и это кажется почти милым. У Чана гигантские тени под глазами и волосы растрепаны, сколько не приглаживай. Сверху доносятся крики, хохот и громыхание, Чан поясняет, что они ушли собирать шкаф, и поднимается проверить, все ли живы. Кружка Джисона такая же громадная, но зеленая и с лягушками. Сынмин приходит через пару часов с полными пакетами всякой бытовой химии, раздает все это добро им с квоккой и без вопросов утягивает помогать отмывать одну из пока еще пустых комнат, где явно трудились над выпиливанием полок в тот самый шкаф.

»•«

Минхо заходит к ним где-то к обеду, оглядывает всех взглядом и, видимо решив, что Хенджин самый свободный, зовет за собой. У него в волосах деревянная стружка, и наконец вставший Чонин за его спиной машет руками с заговорщицки сверкающими глазами, явно намекая очень нелепой пантомимой ни при каких условиях не сообщать тому об этом. Минхо вручает Хенджину нож и мешок картошки, сам принимаясь стряпать какой-то маринад для уже кем-то нарезанного мяса. Когда все потихоньку выползают из дома на задний двор, захватывая с собой то посуду, то что-нибудь из наскоро приготовленных закусок, а они остаются в доме одни, Минхо все же прерывает их вполне комфортное молчание. — В академии я был влюблен в него по уши. Он улыбается загадочно, даже не глядя на Хенджина, все еще аккуратно нарезая овощи. Очевидно, что речь о Чане, который пару минут назад, забирая миски со свининой, пытался стащить что-то у Минхо прямо с доски, из-под носа, за что получил по рукам и сбежал, притворно хныча и тихо посмеиваясь. — А кто не был, — фыркает Хенджин после недолгого молчания, улавливая боковым зрением внимательный, изучающий взгляд, и вопросительно дергает бровью. Минхо пожимает плечами. — Думал, будешь отнекиваться, — поясняет с улыбкой. Хван думает, что ему давно не пятнадцать, чтобы смущаться таких очевидных вещей. Постоянная близость смерти вкупе с уничтоженной репутацией вообще не то чтобы способствуют сохранению чего-то подобного. Хотя конкретно этого Хенджин и в пятнадцать не особенно стеснялся. Он пожимает плечами в ответ. — Я был до ужаса очевидным сопляком. Ты поэтому оказался в АНБУ?        — Нет конечно, — смеется Минхо, снимая готовый гарнир с плиты, кивая на оставшиеся миски и не спеша двигаясь к выходу на веранду. — Я же говорил, что был в личной охране Третьего. Он, если ты не забыл, мертв, так кому сдался телохранитель, не способный справиться со своей единственной задачей. — Не думаю, что хоть одному каге действительно требуется охрана. На то они и каге. — Ага. По факту просто что-то вроде подручных, кроме дней, когда есть необходимость в сопровождении за пределами деревни. — Приказ или собственное желание? — Собственное, — хмыкает Минхо, толкая дверь, — передал свои охранные услуги по наследству следующему владельцу. Минхо не поясняет, тут же отвлекаясь на окружающий шум, стараясь согнать всех с дороги и матеря каждого, кто шкодливо лезет в кастрюли своими приборами, когда он еще даже не поставил еду на стол. Хенджин ждет, пока тот отойдет, чтоб расставить быстро нарубленные салаты, зажатые в обеих руках, когда в общем шуме его обнимают за талию, забираясь ложкой в одну из тарелок и со смехом отправляя ее в рот, только вот по-детски довольный смех на лице Чана резко сменяется чем-то вроде паники, округляя глаза и заставляя осторожно убрать руки и отойти, будто он сделал что-то кошмарно запретное. — Извини, я… — он моргает глупо в повисшей тишине, — мы просто привыкли все вот так, и я что-то… Хенджину смешно. Он улыбается одним уголком губ, наблюдая за этими изломанными бровями, щенячьим взглядом и неудачными попытками подобрать слова. Качает головой в неверии. Он не замкнутый одиночка, не оторвет руки за лишнее касание, не молчит потому что весь из себя мрачный изгой или что они там себе напридумывали. Конечно, в нем есть социальная неловкость, потому что они плохо знакомы, и потому что он попросту давным-давно отвык от того, что кто-то и правда хочет с ним болтать о всякой чуши, смеяться над глупыми шутками или прикасаться без особой причины. Он, вообще-то, всегда был очень болтливым и тактильным. Его одиночество не то чтобы было его выбором. — Я не против, — жмет он наконец плечами, расставляя тарелки по столу и спокойным, максимально мягким взглядом обводя немного напрягшиеся лица. Он жалеет о своих словах примерно через секунду, потому что Джисон издает какой-то очень задушенный визг, прежде чем вскочить, обвивая рукой его плечи и почти повисая на шее. — Хвала небесам, — смеется он, утягивая Хенджина за стол рядом с собой, — а я так боялся, что однажды забудусь и ты, типа, рефлекторно оттяпаешь мне руки за сотую секунды. Боже, аж дышать легче стало. — А можно я заплету тебе волосы? — посреди возобновившегося веселья завороженно спрашивает Феликс, сидя ровно напротив и глядя на него таким проникновенным, почти умоляющим взглядом, что Хенджину кажется, что если он откажет, тот как минимум пустит слезу. Он соглашается. Феликс не отлипает от него до заката, становясь еще более болтливым, чем Джисон.

»•«

Через неделю он видит то, чего видеть не должен, возвращаясь в раздевалку после дежурства и застревая в дверях, потому что перед ним, внутри, Минхо притягивает к себе Сынмина, на котором из одежды одни штаны. Его руки крепко цепляются за чужую талию, вжимая в себя, а губы впиваются в бледную, подставленную шею, пока Мин тяжело дышит, закрыв глаза и зарываясь пальцами в его волосы. Хенджин разворачивается, решая, что не так уж сильно ему необходим душ, и натыкается прямо на Джисона, который обходит его, что-то напевая под нос, также направляясь внутрь, и Хенджин не успевает сообразить, что нужно сказать, так что через секунду Хан кричит громкое «Да боже мой, снимите комнату!» и мчится в обратном направлении, по пути уже привычно повисая на Хенджине и утягивая его обратно на тренировочный полигон. — Ни стыда, ни совести, — ворчит он, хотя Хван и уверен, что это напускное, — мне требуется срочная операция на глаза, ты случаем не знаешь никаких дзюцу, стирающих память? Мало ли. — Давно они? — спрашивает Хенджин, стараясь не задумываться о том, почему в мельчайших деталях запомнил каждое движение чужих тел. Он и без того знает, что это такое, и анализировать свои вспыхнувшие, давно засунутые поглубже желания, морально не хватит сил. Он не хочет забрести в этих размышлениях так глубоко, чтобы начать испытывать ноющую зависть к коллегам. — Ну, типа, всегда? Не знаю, их сунули под командование Чана, как только того перевели в командиры. Минни же внук Третьего, так что они, вроде как, лет десять знакомы. Так вот что Минхо имел ввиду под передачей «по наследству». — А ты здесь как давно? — спрашивает он. — Меня, вроде как, здесь и растили, — неловко жмет плечами Джисон. — Потом война, а после Чан к нам пришел, в одном подразделении были, там и подружились. А когда его командиром назначили, он меня сразу к себе забрал. До сих пор в шутку называет меня своим первым ребенком, ха-хах… Но он, знаешь, в нём есть какая-то особенная сила. Не в смысле крутое дзюцу, а внутренняя. За ним хочется идти, и ты всегда знаешь, что он ни за что тебя не подведет. Хенджин прекрасно знает. Он возвращается к воспоминаниям о том случайно подсмотренном кадре совершенно неожиданно для себя, и вовсе не там, где стоило бы. Душевая почти пуста, когда он собирается домой, задержавшись на вечерней тренировке. Джисон должен ждать его снаружи, они договорились взять по дороге рамен на вынос и остаться с ночевкой у Хенджина. Он и сам не понимает, когда они успели так сблизиться, но с ним под боком действительно проще уснуть, а общение не требует от него каких либо усилий. Как-то само собой сложилось. Он поворачивает голову на звук, когда завинчивает краны и видит чужую широкую спину. На ней с десяток шрамов, как и у каждого ниндзя, мышцы перекатываются под кожей, когда Чан тянется за чем-нибудь или просто трет намокающие под струями воды волосы. Дорожки воды стекают по рельефу и Хенджин сглатывает, слишком четко видя перед глазами впивающиеся в чужую кожу пальцы, оставляющие красные следы, и рваные вздохи, вызванные чужими поцелуями. Он вылетает в раздевалку пулей, быстро натягивая чистые вещи на не успевшую обсохнуть кожу и выскакивает наружу, хватая Джисона за руку и утягивая прочь. Ночью он сворачивается в клубок и, не спрашивая Джисона, сам обвивает себя его руками, прижимаясь спиной к, на удивление широкой, груди. Джисон ничего не говорит, только сжимает сильнее и утыкается носом в его затылок.

»•«

Время идет своим чередом, и Хенджин чувствует, что наконец действительно начинает привыкать к этой новой реальности. Миссии выпадают не часто и, как правило, не особенно продолжительные, парные, чаще всего с Минхо или Феликсом. Ночевки друг у друга как-то плавно входят в его жизнь, становясь обыденностью, хотя чаще всего все просто стекаются в дом Чана. Это тоже становится чем-то привычным и само собой разумеющимся. Он не спрашивает, почему там бесконечный, неторопливый ремонт — это и так очевидно. Вещей Хана там, по ощущениям, больше, чем вещей самого Чана. Библиотека по большей части принадлежит Минхо, это тоже становится очевидно со временем, потому что именно так тот предпочитал отдыхать. Ликс и Чанбин часто пропадали на улице, один в небольшом парнике с лекарственными травами, второй с секатором, приводя в порядок цветочные клумбы. В один из выходных Сынмин и Джисон помогают Хенджину пополнить его гардероб, приучая забывать о форме в нерабочее время. И, как бы они все не сблизились, между ним и Чаном все еще висит странное, молчаливое напряжение. Не то чтобы они сторонились друг друга, или не могли забыть о субординации, или еще что. Чан шутит с ним также, как и со всеми, касается свободно, хоть и не часто, но что-то все равно не так, как со всеми. Хёнджин винит в этом свои неуместные мысли и старается реже задумываться. Ворон прилетает с рассветом, когда он тихо сопит на груди Чанбина, вырубившись под какой-то старый немой фильм, что тот притащил на кассете вместе с проигрывателем. Хван оставляет его у себя спать дальше, натягивая на лицо маску хорька и хватая катану со стены, прежде чем бесшумно шагнуть в окно. Вопреки уже сложившимся ожиданиям, в кабинете его ждёт только Чан. Каге коротко пересказывает цели, называет сроки и выпроваживает их, желая успехов. — Давай сначала в штаб за снаряжением, а потом через дом. У нас есть пара часов на сборы, успеем нормально позавтракать. Хенджин соглашается, думая, что это лучше, чем снова разбудить Бинни — тот наверняка вместо отдыха поднимется помочь и проводить. Чан быстро забирает новенькую форму, взамен той, что повредил накануне, и пополняет запасы оружия. Хенджин молча прихватывает пару лишних отполированных кунаев, да на всякий случай берет взрывные печати. Дома их ждет заспанный Феликс в растянутой футболке и с нелепым пучком на голове, и готовый завтрак, и пока они неспеша едят, прокручивая в голове план и все допустимые стратегии, тот собирает им пару небольших аптечек и обещает сам проследить, чтобы Бин не проспал дежурство. Они упаковывают свитки, проверяют снаряжение и обещают не задерживаться. Пары ночей на исследование вероятного убежища нукенина должно хватить, но всякое бывает. С их работой ни в чем нельзя быть уверенными.

»•«

— Отдыхай, я все равно не усну, — говорит Хенджин, неопределенно мотнув головой за свою спину, где была разложена маленькая палатка, когда они неторопливо ужинают, греясь у костра в ночной тишине и давая отдых телу после долгих часов пробежки в сторону восточной границы. День шли без остановок, миссия не требовала особой спешки, так что предстоящую ночь можно было спокойно проспать, продолжая путь только с рассветом. Чан смотрит на него задумчиво с явным вопросом на лице, так что Хенджин поднимает взгляд от костра чтобы посмотреть в ответ. — Как ты вообще отдыхал на одиночных миссиях? Они же не всегда были достаточно короткими, чтобы выдерживать без сна. — Читал моё досье? — усмехается Хенджин, на что Чан только пожимает плечами, мол, разумеется читал. — Справлялся как-то. Если где-то тайком, то спасался призывом. Нинкены, конечно, не особо довольны, что их используют в качестве сторожевых псов, но когда валишься с ног от усталости, а мозг все равно не может отключиться из-за страха быть убитым во сне черт знает где какой-нибудь шайкой воров, выбор не особо велик. — И сколько у тебя собак? — с наигранной заинтересованностью спрашивает Чан, и Хенджин чувствует что-то между желанием закатить глаза и глупой улыбкой, норовящей поползти по лицу. — Ты читал мое досье, — вкрадчиво отвечает он, дернув бровью, но все же рассказывает, видя попытки Чана сдержать хитрую улыбку и его смеющийся взгляд исподлобья. Если ему так хочется просто болтать обо всяких глупостях, которые он и так знает, то пожалуйста. С Хенджина не убудет. — Две, Кками и Берри. Я не то чтобы часто их призываю для миссий, разве что надо кого-то выследить. А если совсем в долгую, то останавливаюсь в селениях по пути. С гражданскими проще отвлечься, чем в окружении деревьев и сторожевых псов. Ночная тишина, скрежет костра и неловкие переброски фраз постепенно, как-то сами собой, дают ответы на вопросы, почему же с Чаном не получается также, как с тем же Джисоном. Он то взгляд прячет, сдерживая рвущиеся улыбки, хотя широкие ямочки на щеках все равно не укрываются от взгляда Хенджина, то наоборот смотрит открыто, внимательно и прямо в душу. Хенджин хочет спросить, помнит ли Чан, как они вот так же сидели у костра, бинтуясь после стычки с вражескими шиноби на границе и делясь новостями, как дела у общих знакомых, но говорить о войне не хочется, даже если это единицы теплых воспоминаний. Тогда они так и уснули, сидя и опираясь друг на друга, а старшие не стали их будить до рассвета, пожалев молодняк. — Что, — вопреки его ностальгическому настроению посмеивается Чан, — забывался в объятиях девиц в деревенских борделях? — Нет, — натягивает на себя приторную улыбку Хенджин, возвращаясь к реальности, и не успевает застопорить свой резковатый ответ на эту незамысловатую попытку свести все к дурацким подростковым подколам, — шел в ближайший паб, цеплял какого-нибудь широченного плотника и скакал на нем до утра, пока не потеряю сознание. Он почти успевает пожалеть о том, что ляпнул, но то, как из Чана вырывается нервный смешок и тот несколько секунд не понимает, как реагировать, глупо посмеиваясь, резко замолкая, отворачиваясь и снова бросая смущенно-удивленный взгляд, заставляет попросту фыркнуть, качая головой и возвращая взгляд на костер. Чан неловко чешет затылок, не зная, что ответить. Хенджин едва сдерживает смех. — Плотники? — наконец выдавливает Чан. — Интересные… Предпочтения. Хенджин равнодушно жмет плечами. — Распространенная профессия среди больших, выносливых мужчин. — Любишь горы мышц? И вся неловкость опять куда-то исчезает из него в секунду, и вопрос Чан задает уже с тем самым внимательным, заинтересованным взглядом, бегая глазами по его лицу. Хенджин задумчиво ведет языком по нижней губе, прежде чем закусить ее, усмехнувшись. — Широкие плечи, крепкие руки, ну, знаешь… Нравится терять контроль хотя бы на время. — И как, получается? Хенджин скашивает глаза на чужое лицо, видит, как как Чан скользит взглядом по его губам и ниже, снова куда-то в кадык, как тогда, с водой, и сглатывает чуть нервно. Чувствует ток где-то на кончиках подрагивающих пальцев. Поворачивается уже всем корпусом, давая понять, что видит, пробегается ответным взглядом: по длинным пальцам в бесконечных ссадинах, профессионально грубым ладоням, бледным рукам, усеянным проступающими венами, оголенным плечам с неровным загаром, заработанным на бесконечных тренировках. Его жилет и щитки вместе с перчатками лежат рядом, вместе со сложенным оружием и фарфоровой маской. Хенджин поднимается выше, на тяжело вздымающуюся грудь, обтянутое безрукавкой горло, приоткрытый рот и глаза, очевидно и неотрывно следящие за его взглядом.        — С трудом, — наконец горит он, игнорируя то, каким низким и хриплым выходит его голос. — Не так просто довериться первому встречному, так что приходится выбирать из тех, кому, в случае чего, можно сломать шею и голыми руками. Чан сглатывает, Хенджин прослеживает четкое движение вниз-вверх его кадыка, прежде чем Чан выдыхает тихое: — А мне доверяешь? Контакт глаза в глаза длится, кажется, вечность, прежде чем Хенджин вместо ответа тянется рукой к застежкам и осторожно стягивает с себя жилет. Он не отнимает взгляда от Чановых глаз, наблюдает, как тот смотрит, не то что не двигаясь, а даже, кажется, не дыша. Этот взгляд заставляет все внутренности скручиваться в тугой ком, а тело — дрожать, будто одновременно и холодно и жарко. По спине предательски ползут мурашки, когда он, скинув защитные пластины, медленно развязывает бинты и тянет с себя перчатки, но держать лицо все же удается. У Чана под задницей ничерта, сидит на голой земле, и на секунду Хенджин даже думает, что стоило бы утянуть его в палатку, но все мысли куда-то улетучиваются, когда перчатки летят вниз, а раздумывать над следующим шагов времени не остается. Он скидывает с себя штаны, также не спеша и неотрывно глядя, переступает с ноги на ногу, оставаясь в одной безрукавке, черным пятном обтягивающей тело. Делает шаг вперед, заставляя Чана выпрямиться и задрать голову, и осторожно перебрасывает колено через его ноги, садится сверху. Взгляд он так и не отвел, и Чан наконец возвращает его, сглатывает едва слышно, бегая глазами по его лицу, а руками скользит по бедрам, поднимается выше и в талию впивается так, будто не может поверить, что это не какое-то вражеское гендзюцу. Хенджин чувствует его дыхание на своих губах, двигается ближе, почти насмешливо, не касаясь, ждет ответного первого шага. И Чан целует. Медленно и осторожно, прикрыв глаза. Не углубляет поцелуй, напротив, отрывается почти сразу, только прикоснувшись, вдыхает полной грудью, голову опустив, почти спрятав, и ведет носом где-то по щеке и ниже, будто ему нужна пара мгновений просто на осознание, на приведение уплывающих, а может и паникующих, мыслей в порядок. Хмыкает, сжимая тело в руках. Сжимает еще сильнее. Ведет руками ниже, впиваясь пальцами в зад и притягивает к себе, наверняка оставляя яркие следы, а губами к шее прижимаясь, жадно, мокро и горячо. Тянется выше, за ухо, заставляя Хенджина громко выдохнуть и почти закатить глаза от наслаждения, выгибая шею и подставляя ее ближе. Хван пачкает его форму прозрачными каплями, слишком тесно прижимаясь членом к твердым мышцам живота и чувствуя задницей чужое возбуждение. он опускает руки с плеч Чана ниже, развязывает раздражающие завязки форменных штанов, пытается отодвинуться и сесть удобнее, пока Чан ловит его губы своими, вскидывает бедра нетерпеливо, рывками потираясь сквозь ткань о его пальцы, перехватывает их одной рукой, давит сильнее, в попытках хоть немного сбросить напряжение, и помогает стянуть штаны достаточно низко, чтобы вытащить член и тут же прижать Хенджина обратно, вдавить его в себя, дернуть бедрами, вызывая чужой несдержанный стон, а после обхватить оба члена, размазывая сочащуюся смазку по головкам, и сжать в руке. Хван не дожидается, когда Чан начнет двигаться, он выгибается всем телом, толкаясь бедрами вперед, в чужой кулак, чувствуя, как Чан хрипит, сдерживая гортанные стоны, отрывается от его губ, тяжело дыша и глядя вниз, между ними. Толкается еще раз, и еще, пока чужая свободная рука обхватывает его поперек талии, а лоб упирается в его плечо. Они движутся синхронно, ускоряясь, Хенджин руки назад заводит, опирается на них, выгибаясь еще сильнее, и голову закидывает назад, постепенно теряя последние связные мысли. Ему хорошо, очень хорошо, тугая пружина внутри натягивается сильнее, выбивая из него глубокие выдохи и тихие стоны в унисон мокрым и пошлым звукам, слишком отчетливо раздающимся в ночной тишине леса. Он хватается обратно за плечо Чана только когда чувствует, что разрядка близка, впивается ногтями в кожу, вызывая шипение и сильнее сжимающие его руки, и кончает. Театрально пошло и глубоко дыша. Смотрит наверх, в черноту неба, пытаясь вернуть рассудок на место, пока вместо гула в ушах не слышит тихий смех. — Форму надо будет сменить перед тем, как идти к каге с отчетом, — хрипит Чан, снова утыкаясь мокрым лбом в его плечо. — А то как-то странно заявляться к руководству заляпанным спермой по самую шею. У Хенджина все же вырывается глупый, несдержанный смешок, прежде чем он пихает Чана в грудь, слезая с него и выискивая взглядом флягу с водой и свои разбросанные по поляне вещи. Они не обсуждают случившееся, но спать ложатся вместе, потушив костер и, на всякий случай, оставляя по периметру нинкенов. Кками косится на него с очень подозрительным прищуром. Хенджин закатывает глаза, не намереваясь обсуждать свою личную жизнь с псом-ниндзя.

»•«

— Ох, а помнишь, как на экзамене на чуунина, мы сначала дрались как бешеные минут двадцать, и только потом додумались узнать, нужные ли у каждого свитки или мы зря тратим время? Хенджин поворачивает на него голову в абсолютном неверии, тяжело дыша и сбрасывая маску, чтобы Чан точно уловил каждую чертову эмоцию на его лице. Тот продолжает глупо хихикать, даже не поворачивая головы, смотрит себе под ноги, вытаскивая катану из чужого черепа, опираясь о труп ногой. Хенджин наблюдает за этим, восстанавливая дыхание и вытирая пот со лба и думает, что Чан — это пиздец. — Ты, блять, серьёзно решил, что сейчас самое время? — все же спрашивает он, когда Чан отходит дальше, осматривая мертвецов на наличие какой-либо полезной информации. Беглец-то снова успел сделать ноги, а вот шестерок своих с собой решил не брать, использовал как пушечное мясо, задерживая хвост. Хенджин стряхивает кровь с руки, думая, что, в целом, если ты ввалишься в кабинет каге в крови по локти, засохшая сперма будет последним, на что кто-либо обратит внимание. Чан пожимает плечами, буднично протыкая очередной череп, чтоб наверняка. У него бедро порезано, кровь пропитала штанину. Хенджин никогда не признается ему, что тогда, на экзамене, дрался изо всех сил просто чтобы привлечь внимание, и, одновременно, хотел поддаться, потому что кто вообще не хотел бы поддаться Чану. В те годы одного его слова было бы более чем достаточно, чтобы Хенджин поддался, отдался, встал на колени, что угодно. Чан наконец смотрит на него в ответ, и все мысли о прошлом покидают голову к чертовой матери, потому что если тогда было достаточно одного его слова, то сейчас, когда он не семнадцатилетний щегол-душа-компании с громким смехом с огромным сердцем, а двадцати семи летний командир АНБУ, достаточно и одного его взгляда. Они посылают нинкенов в деревню с промежуточным отчетом, сами выходя на след беглого ниндзя. Погоня длится еще пару дней и заканчивается свитком для трупов, истощением чакры и сюрикеном в плече. Чан ловит для них рыбу в ближайшей реке, швыряя катану в воду также ловко, как накануне протыкал черепа. Хенджин думает, что по возвращению домой определенно проспит пару суток.        Возвращаются они тоже в дом Чана. После того, как все подробности предоставлены, а отчет сдан, вместе с трупом, хранящим достаточно тайн деревни, чтобы вот так разгуливать на свободе, они устало вываливаются в шумное утро бурлящей мирной жизни. Солнце слепит раздражающе. Хенджин не говорит, что до него куда ближе, когда медленно идет следом, только щурится и голову ниже опускает, подальше от чужих незаинтересованных взглядов. Чан рассказывает, что в его отсутствие все почти всегда собираются в доме. И когда они заходят внутрь, его слова подтверждаются шумным Минхо, кричащим на младших откуда-то с кухни, носящимся по дому в поисках своих вещей Джисоном и клюющим носом Чонином, сидящим за кухонным столом с таким потрепанным видом, будто из кровати его сюда перенесли за шкирку. Ликс и Сынмин приходят следом, первый сразу усаживает Чана ранения осмотреть, и просит Хенджина не уходить далеко. Из его уст «ты следующий» на удивление звучит и впрямь угрожающе. Второй проходит прямиком в кухню, от чего Чонина оттуда выносит со скоростью света с жалобным «ну нахер это созерцать» под злобный хохот Минхо. Чан выгоняет всех работать, скидывает с себя остатки грязной формы. — Хочу очень по-идиотски подкатить, — смеется он где-то за спиной Хенджина, и тот закатывает глаза в миллионный раз за последние недели. — Ляпнешь что-нибудь про совместный душ, и я утоплю тебя в нем же, — говорит он, вопреки своим словам наскоро сбрасывая вещи и проходя вперед Чана, почти задевая того плечом. Чан не перестает глупо и задумчиво улыбаться, выводя его из себя, когда заходит следом под обжигающие струи, и пока молча берется намывать ему голову, спускаясь руками ниже, и оглаживая его тело, скользя пальцами по позвонкам. Хенджин на его дурацкий вид только фыркает, перехватывая мочалку и натирая до красноты чужой торс. Смывает с них всю пену и выползает первым в прохладу дома. Чан показывает, где его спальня.

»•«

Это все вводит в какой-то не совсем осмысленный ступор. Чан не объясняется с ним, не меняет отношения, не предпринимает больше никаких попыток, в его поведении не меняется толком вообще ничего, хотя теперь Хенджину определенно ясны его внимательно следящие взгляды, но темнота в них начинает вызывать мурашки. Он остается спать в его постели еще пару раз, переводя это в норму, как со всеми остальными, прежде чем однажды задать давно интересующий вопрос: — Они же обустраивают твой дом под себя, почему никто кроме тебя до сих пор полноценно здесь не живет? Это бессмыслица. Он спрашивает это, пялясь на новенький, восьмой, набор уродливой посуды. Чан заходит в кухню, потирая заспанные глаза, когда застает эту картину. — О, Мин наконец закончил твою? — Сонно спрашивает он, подбираясь ближе и тоже рассматривая огромную, кирпично-красную кружку. Она кошмарна, как и все предыдущие, и на ней вылеплено что-то с трудом узнаваемое. — Мою? — не отрывая взгляда от глиняного кошмара переспрашивает Хенджин. Он отказывается признавать, что она выглядит ужасно… Мило. По-домашнему. — Угу, видишь, это хорёк. — Чан сонно чешет голову, проходя дальше и снимая чайник с плиты. — Да и у нас всех есть, оставался только ты. — Это хорёк? — Дергает бровью Хенджин, прищуриваясь на непонятное серое нечто. — Подожди, Сынмин ее сделал? — Наконец доходит до него смысл слов. Чан согласно мычит в ответ, пересыпая в свою кружку остатки сахара. — Ему нравится, это помогает переключаться. И им всем просто все еще нужно время и личное пространство, так что пока что они просто… Обживают это место на расстоянии. И это даже не мой дом, — хмыкает Чан, наконец отвечая на все и сразу. — Деревня сильно задолжала Джисону за все, что он пережил, и Чанбин однажды напомнил об этом советникам. Дом они в итоге вскладчину выкупили, добавив из своих сбережений, а ремонт по большей части оплачивают Сынмин и Минхо. Не то чтобы у большинства из них хоть когда-то был настоящий дом, так что… Мы никого не торопим и не заставляем. Просто хотели, чтобы у каждого из нас всегда было место, куда можно прийти, и, если захочешь, остаться. Хенджин ничего не отвечает, молчит пару минут, а после просто двигает свою тарелку ближе к Чану, намекая, что завтрак нужно делать на двоих, и плетется в душ, на ходу стягивая футболку. Улыбается, чувствуя на себе чужой пронизывающий взгляд и слышит сдавленное шипение и последующий грохот посуды. С довольным смешком думает: так ему и надо.

»•«

— Зачем? — спрашивает Хенджин, не поднимая головы. Не то чтобы сейчас он был сильно против, но он действительно не понимает. Его миссии важны, безусловно, как и повседневная работа в деревне и по ее периметру, но он точно был гораздо полезнее, выполняя одиночные миссии по устранению. Слова Минхо глубоко застревают в его голове. Четвертый в ответ только смотрит печально, прося наконец разогнуться и встать, а после тяжело вздыхает, откладывая шляпу в сторону. — У меня с Чаном есть уговор, — говорит он, и Хенджин напрягается против воли. Четвертый перенял титул не то чтобы очень давно, он молод и не так циничен, как пережившие не одну войну старики, но тверд и далеко не наивен. Конечно, ничего не делается просто так. — Этот уговор в том, что его подчиненные, каждый, имеют право оставить службу, как только захотят, и никто не посмеет просить их передумать или задержаться, — продолжает каге, поднимаясь и отходя к окну. — Ряды шиноби восстановлены, такой нехватки, как после войны, давно нет. Деревня всегда нуждается в опытных ниндзя, однако, я согласен с тем, что каждый из них давно сполна отплатил этой деревне и имеет право на покой. Как и ты, Хван Хенджин. У них необычная команда, да? — Мне не нужен покой, — хмурится Хенджин, игнорируя вопрос. Каге бросает на него короткий взгляд и отворачивается обратно. — Нашему уговору третий год пошел, все они знают, что могут уйти, но никто этого все еще не сделал. Сначала они думали также, как ты. А после, все больше и чаще задумываясь, представляя, позволяя себе мечтать… У каждого есть их маленькая цель, но есть и большой страх, с которым они сражаются. Постепенно, день за днем. Я не знаю, кто появится на моем пороге первым, но этот день настанет. И они вместе, каким-то неведомым образом нашедшие друг друга в этой бесконечной тьме, помогают друг другу приближать его — день, когда они будут готовы перестать прятаться во мраке от самих себя и сделать шаг навстречу своему счастью. Хенджин прокручивает слова каге в своей голове бесконечное количество раз, пытаясь понять, как они могут всерьез говорить о такой наивной чепухе. Четвертый на такой ответ только посмеялся и сказал, что на днях впервые за долгие годы видел, как Хван улыбался, потому что ему наконец было кому. Кошмарно раздражает. В пронесшуюся мимо задницу Минхо, виновного в том, что этот разговор с четвертым вообще состоялся, Хенджин чудом не запускает парой сюрикенов и фыркает, тяжело вздыхая и пытаясь сосредоточиться на тренировке. Он думает, что первым из них мог бы быть Чанбин. Может быть, чисто гипотетически, Минхо бы спокойно ушел раньше, но все усложняет необходимость совместно принятого решения с Сынмином, и в этом Хенджин почти уверен. Он снова фыркает, теперь уже по причине воспоминаний о катастрофически тошнотворном поведении этих женатиков, и почти жалеет, что все же сдержался и не продырявил кроличью задницу пару секунд назад. — Витаешь в облаках, — вырывает его из мыслей Чан, подкравшись со спины, и Хенджин в очередной раз чудом останавливает кунай возле его горла, рефлекторно отреагировав на угрозу. С голой шеи Чана капелька пота стекает, он без формы, в простой изношенной футболке, мокрой почти насквозь после долгих часов тренировки на жаре. Острие упирается ему под кадык, Чан смотрит в ответ спокойно, даже не шелохнувшись, а в глазах, в этом тёмном, действительно тёмном взгляде, есть что-то такое, от чего по спине снова холодок бежит, а руки сами опускаются, заставляя отступать, будто они и впрямь сражались. Хенджин лоб вытирает рукой, отворачиваясь и откидывая со лба растрепавшиеся, надоедливо прилипающие волосы. Говорит: — Спал хреново, — и возвращается к тренировке, игнорируя стоящего к нему почти в упор. — Думал, Джисон справляется с твоим сном, — бросает Чан, неторопливо вытаскивая кунаи и становясь напротив. Хенджин отвлекается от череды ударов, смотрит на него исподлобья, дышит устало, загнанно, но все же переключается на нового противника, вместо собственного клона. — Я говорил, что у меня другие методы, — резковато отвечает Хенджин, делая пару выпадов и отпрыгивая назад. В запасе осталась еще пара сюрикенов, это отвлечет Чана на пару секунд. Он устал, и Чан его нервирует, и вся эта наивная херня от четвертого бесит. Не нужен ему покой, и это нелепое подобие обычной жизни тоже не нужно, он не просил решать за него. Не нужен уют дома, смех вокруг и прочий бред. У него была жизнь, достойная такого отброса, и она его вполне устраивала. Чан движется быстро, очень быстро, одна подсечка и Хенджин на земле, прижатый мощным телом. — Простейший приём, — говорит Чан в миллиметрах от его лица, бегая по нему глазами и не двигаясь в места. — рассеянный, эмоциональный. Легенды нагло врут, называя тебя мрачным жнецом. Где же твое немое хладнокровие и прощание врагов с жизнью за мгновение? — Пошел к черту, — пихает его в грудь Хван, устало скривившись, но Чан даже не шелохнулся, будто его не шиноби толкнул, а комар в грудь врезался. — Реальность мне нравится больше, — улыбается он. Хенджину, вообще-то, не до кривого флирта. Прям совсем. — Если захотелось повторить, — говорит он ровно, скептически поднимая взгляд к чужим глазам, — будь добр, делай как нормальные люди и пригласи домой, а не раскладывай меня посреди полигона под наблюдением десятков глаз. Что-то мелькает во взгляде Чана, всего на мгновение, он поднимается резко, высвобождая Хенджина из западни и отходит немного, подавая руку и помогая подняться. Мнется где-то на периферии, потирая шею и будто подбирая слова, пока наконец не произносит, тише, чем Хенджин мог бы ожидать: — Не думал, что ты согласишься. Я, вроде как… Не знаю? То есть, ты вел себя так, будто это было, типа, единоразовой акцией? Хенджин даже подвисает на пару секунд, глупо моргая. — Акцией, блять? — говорит он как можно спокойнее. — Единоразовой? Браво, Чан, не знал, что ты воспринимаешь меня как выигранную одноразовую шлюху на аукционе невиданной щедрости. Он не особенно слушает идиотский лепет за своей спиной, когда ускоряет шаг в сторону штаба. И он, возможно, и сам понимает, что перегнул палку, но пальцы подрагивают от того, что все навалилось как-то разом. Впрочем, чего он еще мог ожидать? Что их спонтанный секс приведет к предложению руки и сердца, или что Чана не будет беспокоить, что коллеги заподозрят их в более близких отношениях? Сынмина вот нихрена не смущает, он наверняка прямо сейчас зажимает Минхо у какого-нибудь дерева. И почему его вообще должно все это волновать, он закрыл свою подростковую галочку, заставил Чана кончить под ним, заставил его смотреть только на него, и… Эти чертовы взгляды. Всему виной эти чертовы взгляды и его наивная глупость, потому что сомнений в том, что Чан его хочет не оставалось никаких, но кто ему, черт возьми, сказал, что это может быть чем-то большим, чем еще один ни к чему не обязывающий секс. Нахер Чана, и каге нахер. Чан догоняет его возле раздевалки, разворачивая за плечо и откидывая в стену спиной. Джисон заходит следом, Хенджин видит, как смешно округляются его глаза и как он разворачивается на сто восемьдесят градусов, не успев даже опустить ногу и исчезает в обратном направлении, утаскивая кого-то за собой. Судя по приглушенным до шёпота голосам, ничего не понимающего Феликса. Хенджин видит это, несмотря на то, что обзор ему загораживает прижатое к нему лицо Чана, потому что поцелуй, с которым тот впивается — неожиданный, неосторожный и выбивающий землю из-под ног. И Хенджин понятия не имеет, как на это реагировать, поэтому не реагирует никак, пока Чан не отрывается от него, загнанно дыша и глядя глаза в глаза почти испуганно. — И что это должно значить? — Что я идиот и прошу прощения? — Спрашивает Чан, снова спускаясь глазами куда-то к его губам. Он говорит тихо, почти шепчет, но не предпринимает больше никаких попыток притронуться к нему, и Хенджин все еще без понятия, что говорить и делать в подобных ситуациях. Вся ярость куда-то испаряется, будто эффект неожиданности выбил из него не только все эмоции, но и остатки сил, и все бесконечно пожирающие его мысли. На Чане все еще старая футболка, потому что тренироваться в форме на такой жаре сродни самоубийству, а Феликс собирался вечером показать ему свои бесконечные запасы украшений для волос. У Джисона только что было до ужаса смешное лицо. — Почему ты ушел в АНБУ? — спрашивает он устало, клонит голову на бок, бегает глазами по чужому лицу, расслабив плечи и обмякнув на спасительной прохладе бетонное стены. Чан прищуривается немного, будто пытаясь понять мотивы, прежде чем ответить. — Меня звали героем за то, что я убивал. Бесчисленное количество раз. Убивал, убивал, и снова убивал, и для меня самого война оказалась недостаточным оправданием. Маска АНБУ делала одновременно две вещи — давала новую личность, скрывая от тошнотворных чествований и, в то же время, я занимал место убийцы, быть может, спасая чью-то душу от этой участи, ведь моя уже все равно прогнила до основания, так зачем ломать еще чью-то жизнь. Мы ведь не особо отличаемся, да? — Чан хмыкает, не весело, скорее настолько горестно, что от одной только мимики у Хенджина переворачиваются все внутренности. — Ты молча соглашался на все это дерьмо годами по тем же самым причинам. — Не то чтобы мне оставили выбор, — тихо отвечает Хван, — а когда правительство сменилось и его наконец дали, я со своей ролью успел срастись намертво. Я здесь по твоей просьбе? — Нет, — машет головой Чан, — не думай обо мне лучше, чем я есть. Кого-то я действительно выбирал сам, кого-то распределял четвертый, кто-то просто приткнулся туда, где было место. Тебя назначили лично, я получил приказ и твое досье накануне перевода. — Можно еще один вопрос? — спрашивает Хенджин, когда тяжелая тишина между ними затягивается, и продолжает, получив в ответ короткий кивок. — Я знаю про твой договор с четвертым. И после того, что ты сейчас сказал… Почему ты веришь в то, что мы сможем просто выбраться из этого дерьма и спокойно жить? Однажды взять и… Что? Скинуть форму, зажить в вашем большом доме с дурацкими глиняными кружками, счастливо гуляя по рынку по утрам, делая бесконечный ремонт и заплетая друг другу косички? Не чувствуя при этом ненависти к себе и разрешив просто… Пытаться снова стать обычными, счастливыми людьми? — Ради них, — отвечает Чан, сглатывая и отворачивая голову, глядя куда-то под потолок, бегая глазами туда-сюда и напряженно облизывая губы. Хенджин видит, что ответ дается ему крайне тяжело, но терпеливо ждет, хватая каждую чужую эмоцию, потому что это чертовски важно. Потому что это, возможно, единственное, что вообще важно. — Ради них, потому что… Я, знаешь, я Джисона встретил, когда только пришел, и он был совсем не таким, как сейчас, и он прекрасно понимал меня, и на его фоне я, черт возьми, просто жалкий нытик с отсутствием проблем в жизни, и я после забрал его к себе, почти ультимативно, потому что просто не мог перейти куда-либо без него, а почти сразу после взял Чанбина, когда приказали добрать людей и перевели Чонина под мою ответственность, а он, знаешь, мелкий совсем еще был, тощий как смерть, он почти, блять, не разговаривал, понимаешь? Потом Сынмин попросился, как только назначили нового каге, и Минхо следом за ним хвостом, а потом и Ликс пришел и ты, просто поверь, ты бы никогда не хотел видеть взгляд этого мальчика в день, когда он утром появился на пороге нашей раздевалки. И я просто… Если я не смогу справиться со своими демонами, то как тогда справляться им? Как тогда они смогут оставить весь свой гигантский багаж дерьма в прошлом и просыпаться, радуясь новому чертовому дню, а не жалея о том, что не сдохли на очередной миссии? А они заслуживают быть счастливыми. Ничего из того, что с ними произошло, не должно случаться ни с кем, блять, в этом мире, понимаешь? — Чан? — после нескольких минут тишины зовет Хенджин. У Чана глаза блестят, он тараторил так быстро, нервно, что выдохся, почти сорвался, но смотрит вверх упрямо, теребит штанину подрагивающими пальцами, губы кусает. Он кивает, отрывисто, давая понять, что ему нужно еще время, еще немного, сейчас он успокоится и будет готов продолжить разговор, но Хенджин смаргивает свои, непонятно откуда взявшиеся слезы, вытирает с щек мокрые дорожи и сжимает чужую футболку на груди, тянет на себя, пока Чан не утыкается лбом в его плечо, поглаживает по волосам осторожно. Мыслей в голове, кажется, миллиард, и, в то же время, будто наступил белый шум. Чан дышит шумно, горячим воздухом обдает ключицы. Хенджин произносит только: — Я хочу на свидание, Бан Чан, как во всех этих ужасных книжонках. Я ушел на войну в сраные пятнадцать, у меня так и не было ни одного идиотского свидания. Чан щекочет его своим дыханием, тихо фыркнув, а после фыркнув еще раз. И еще, пока не начинает хохотать. Это нервное, конечно, Хенджин понимает, он бы тоже, наверное, хохотал, да сил не осталось. Он отходит от Чана, стягивая с себя все еще неприятно прилипающие вещи. Чан спрашивает его любимые цветы.

»•«

Несколько недель спустя Хенджин понимает, что немного перестарался, либо же Чан действительно к каждой задаче подходит максимально серьезно. Какое-то время уходит на то, чтобы попытаться к этому привыкнуть, но спустя несколько абсолютно клишированных свиданий, Хенджин и правда входит во вкус и начинает подыгрывать. Это забавно. И умилительно. И, возможно, он действительно романтик, а глупые книжонки не такие уж и глупые. Они говорили, и не раз, пусть и не совсем нормально, что все это вовсе не обязательно, и что Хенджин понял, что для Чана эта симпатия также не была чем-то сиюминутным и основанном исключительно на похоти, но каким-то странным образом в их новое разнообразие досуга с энтузиазмом втягиваются все. — Не верти головой, — лупит его по плечу Ликс, бросая гневные взгляды на смешащего его Джисона и уже час вплетая в его волосы какие-то мелкие жемчужины. Хенджин поджимает губы, стараясь не засмеяться еще сильнее. Джисон с Минхо перед его носом громко разыгрывают какую-то сцену драматичного предложения руки и сердца из одной из книг, которыми набиты их книжные шкафы. — Я собрал корзину, — кричит Сынмин, заходя к ним сразу следом, хотя не то чтобы это требовалось в тесноте коморки Ликса, что казалась еще меньше, чем квартира Хенджина. — Где носит Чанбина? — Зуб даю, он ищет конкретно такой клетчатый плед, как на той картинке, чтобы все максимально соответствовало тематике, — отвечает Минхо, поворачивая на него голову, все еще стоя на одном колене и протягивая Хану воображаемую коробочку с кольцом. Сынмин дергает бровью. Минхо смущенно краснеет, опуская руки и спешно поднимаясь. У Джисона с Хенджином все же случается новый синхронный приступ безудержного хохота. Они встречаются на ланч в точно обозначенном месте, одетые с иголочки, приветливо улыбаясь друг другу и стараясь не рассмеяться. У Чана в руках букет подходящих под подобное свидание простых ромашек и каких-то еще полевых цветов, у Хенджина корзина с тостами, клубникой и точно-как-на-картинке пледом, который они растягивают, садясь рядом, и молча пялятся в горизонт, поедая приготовленную еду, ожидая того расслабления и наслаждения, которое наступает каждый раз после того, как им удается преодолеть смущение от ситуации, в которую они сами же себя загоняют раз за разом. — Чонин уже где-то вычитал новую идею для свидания, — говорит Чан, вертя в руках крупную ягоду и задумчиво протягивая ее Хенджину, ловящему ее ртом и хитро улыбающемуся в ответ на нежный взгляд. Тот только насмешливо закатывает глаза, бросая тихое «не соблазняй меня, это всего лишь четвертое свидание», заставляя обиженно надуться. — Ликс рассказал, ага, — все же отвечает Хенджин, наконец прожевав, и откидывается спиной на землю, убирая руки под голову. — Смотреть на звезды звучит неплохо, но надо заранее выбрать хорошее место, это не так-то просто. — Минхо наверняка найдет, я уверен. Нас ждет подробная карта со всеми комментариями и дотошный опрос всех с выбором наиболее подходящего. — Ночь под звездным небом. — Ухмыляется Хенджин. — Для пятого свидания подойдет в самый раз. Особенно меня радует, что у тебя не будет и шанса снова проводить меня до дома и по-джентельменски свалить. Чан смеется беззвучно, ведёт языком по губам, сдерживая широкую, чуть смущенную улыбку. Хенджин видит краем глаза, как в его глазах пляшут черти, наверняка он сдерживает шутки на тему того, что такими темпами секс посреди леса войдет у них в привычку. Неделю назад, в один из шумных вечеров, что они проводили все вместе, Минхо сказал, что планирует наконец уйти. Доделает ремонт в их с Сынмином когда-нибудь-комнате чуть быстрее, как раз появится время заняться этим основательно. Хенджин не ожидал, что день, которого так ждал четвертый, наступит настолько скоро, и что это будет именно он, но этот шаг будто ввел всех в состояние миллионного витка размышлений и атмосферу воодушевления одновременно. Хенджин прикрывает глаза, думая, как скоро Сынмин последует за ним, если вообще последует. Почему-то кажется, что следующим будет Ликс. — Что ты пообещал каге взамен? Это, все же, серьезная просьба, они ведь не простые шиноби. Джисон, Чонин… Не верю, что он согласился отпустить их просто так. Чан пожимает плечами, укладывается следом рядом с ним. — Не уходить из деревни, — отвечает он, закрывая глаза. — И взять учеников. Но я сниму маску только когда последний из моей команды положит на стол каге свое прошение, таким было мое условие. — Ты не настолько важная фигура, — фыркает Хенджин. — Меняется каге, меняются и цели, и подход, и методы. У четвертого другие приоритеты, каким бы странным это ни казалось. Чем бы ты занялся, если бы решился уйти? Хенджин задумывается, хотя, на самом деле, он не то чтобы переставал с того, первого, разговора с каге. А может и еще раньше, когда смотрел на глиняные кружки, или наблюдал за перебирающим свои килограммы блестящих украшений Феликсом. В детстве, до войны, суда и клятвы о неразглашении подробностей преступлений армии против гражданских, взвалившей на него единоличную ответственность за все произошедшее, до того, как его отлучили от клана, передав титул наследника его сестре, а самого Хвана гоняли от миссии к миссии, он хотел рисовать, да возможности никогда не было. Всегда находились тренировки или учеба, или еще какие важные для молодого шиноби дела. Он тихо рассказывает Чану часы напролет о том, как калякал одноклассников на полях тетрадей, или как изрисовал все свитки в доме, потому что родители отказались покупать ему холсты, или как однажды, во время долгой миссии, нашел в какой-то лавке кисти и краски, и просидел над картиной трое суток, так и оставив ее в какой-то маленькой деревне где-то посреди страны волн. Чан слушает внимательно, улыбается и не перебивает, и на следующий день тащит его после рабочего дня покупать холсты, и когда они возвращаются в дом, там царит разъяренная борьба разделившихся мнений о лучшей локации для созерцания звезд, пока Минхо пытается перекричать их всех, размахивая пучком какой-то зелени и обещая оставить без ужина, если они не заткнутся и не помогут ему немедленно. Хенджин не знает, чем все это закончится. Может, у них ничего не выйдет, может, очередной срыв и мрак внутри победит, заставив снова сбежать. Быть может, и Минхо не протянет долго, вернувшись в ряды подразделения тактических убийств, похоронив в остальных призрачную надежду на шанс, а у этого дома навсегда останется лишь один постоянный обитатель и нескончаемый, забытый ремонт. Но Чан смеется и тащит его за руку в одну из пустующих комнат, чтобы разобрать все покупки и поставить мольберт. Чонин наблюдает за ними, стоя в дверях, и шутит, что многочисленные букеты, которые Чан теперь таскает на каждое свидание, наконец будет где расставить, а через минут десять Джисон уже сидит по-турецки в центре и ковыряется в красках, споря с Ликсом о названии цветов, пока с кухни доносится запах еды и звон посуды. И, может быть, Хенджину все же искренне хочется ни о чем больше не думать и просто поверить во всю эту наивную чепуху. В конце концов, теперь он действительно постоянно улыбается. Теперь ему всегда есть, кому.