Шато Габриэль

19 августа 1934, Штутгарт От привычки ходить кругами у меня протерт ковер. Впервые за 20 лет я снова начал грызть ногти. Я одной ногой на границе уже с начала года, но теперь я решился. Гитлер убедил народ называть себя «фюрер». Он давно душит Германию, но название новое. Я ждал какого-то знака и вот он. С этого дня у немцев больше нет воли, я не собираюсь оставаться здесь и смотреть, как моя страна рушится. 3 сентября 1934, пройдя границу Я успел собраться за один вечер. После месяцев подготовки сделать намеренное оказалось подобно избавлению от бремени. Было бы тяжелее остаться. Хвататься за погрызенные надежды, ждать веской причины их бросить. До приграничного города я доехал на поезде, подумывая, что последний рывок до французской границы лучше преодолеть пешком. Через грязные дороги, распаханные поля. Наверное, от последней немецкой фермы я прошагал еще километров шестьдесят. Я слишком нервничал, чтобы остановиться, пока не понял, что граница далеко позади, и пока у меня не начали отказывать уставшие ноги. Пока что я остановился в лесу возле дороги. План таков: выжить на своих скромных пожитках, принесенных и украденных, пока я не почувствую, что готов сесть в поезд и ехать дальше. Может, я параноик, пускай — но я хочу убедиться, что за мной не гонятся. Андреас сделал мне новый паспорт перед отъездом. В Париже у меня начнется новая жизнь, там я буду Петер, а Вольфганг навсегда останется в Штутгарте. После Парижа, кто знает… Андреас посчитал меня сумасшедшим. Я думаю, что сошел с ума он, раз он считает, все нормально, все хорошо. Совсем ослеп? 10 сентября 1934, северо-восточная Франция Тут километры виноградников. Я с головы до ног в пыли, вода у меня почти закончилась. Скоро придется купить еще еды и вещей, может, поспать пару ночей в кровати — если найду сговорчивых (и не жадных) хозяев. Даже так близко у границы никто не знает немецкого. Или притворяется, что не знает. Кто разберет этих французов. 14 сентября 1934, шато где-то во Франции Наконец, француз надо мной сжалился! Он отлично говорит по-немецки — чудесный подарок. Он живет один в простом и прекрасном шато посередине гектаров виноградника. Мне повезло проходить мимо, пока он обрезал лозу. Он напоил меня водой и предложил отдохнуть — и то и другое я охотно принял (только он начал говорить по-немецки). Это место так безлюдно, а у него такое обаяние, что я быстро раскололся и рассказал ему о своих злоключениях. Он — Габриэль — предложил мне скромные запасы еды и предоставил мне комнату, бывшую горницкую, на любой угодный мне срок. Я порывался заплатить, но он отказался, сказав, ему не хватает компании. Хозяева винодельни представляются мне гораздо старше, но он молод — и без семьи. Должно быть, его мучает одиночество. 17 сентября 1934, шато Габриэль Хоть Габриэль и отказался от денег, он нехотя принял мою помощь на винодельне. Не могу поверить, что до того он делал все в одиночку. У него не должно оставаться времени ни на еду, ни на сон. Я больше не чувствую неловкости за такое вторжение сюда, раз ему явно нужна чья-то помощь. Пускай я готов работать не покладая рук, я отработаю свое пребывание здесь, и заодно продумаю переезд в Париж, и дальше. Ладони и лодыжки у меня уже покрылись загаром. Удивительно, что Габриэля загар совсем обходит. Сотни часов под палящим солнцем, а он все еще юн и бледен — чудовищный контраст с виноделами, которых я видел, те все иссушены как изюм. У него темные яркие волосы, отражающие свет, от которых кожа кажется еще бледнее. У него идеальный немецкий безо всякого акцента, так что забываешь — он француз. Несмотря на этот серьезный недостаток, признаюсь, он действительно красавец. 28 сентября 1934, шато Габриэль У нас с Габриэлем установилась определенная рутина. Пока я завтракаю на кухне в главном доме, он рядом возится с инструментами, что-то чинит и исправляет. Сам он как-то умудряется завтракать до того, как я просыпаюсь. Кажется, я вообще не видел, как он ест. Иногда, когда нечего заделывать и зашивать, он играет на скрипке. Тогда я ем помедленнее, чтобы прочувствовать мелодии, надеясь, что он забудет про день тяжелой работы впереди. Но приходится заканчивать, потому что работы для двоих хватает с утра до ночи. Мы обычно работаем рука об руку, обсуждая свою жизнь, погоду, виноградник. Как я узнал, спросив про его немецкий, он вырос в Германии, но умудрился извернуться и не сказать мне, где именно. Разговаривать с ним легко и приятно, но я понял, что несмотря на все время вместе, я толком ничего про него не узнал. Кажется, я слишком легко отвлекаюсь, а он, пользуясь этим, уводить разговор в другую сторону. Может, меня отвлекает его улыбка, или его крепкое тело, или слегка кудрявые волосы. Со стыдом я вынужден признать, что постоянно чувствую его присутствие рядом. Стоит ему случайно коснуться моего плеча, у меня начинают заплетаться ноги. Кем я стал? Когда я покидал Германию, я чувствовал себя солдатом, повстанцем, мужчиной с целью впереди себя. Теперь же я расслаблен, я совсем расклеился. Будто мне никуда больше не надо. Я должен был выдвигаться дальше, в Париж, к жизни Петера. Но пока, у Вольфганга подкашиваются ноги, пока на него смотрит Габриэль. 10 октября 1934, шато Габриэль Ливень запер нас с Габриэлем дома. Я обнаружил его за обычным занятием, он чинил ступеньки. До этого у нас не было ни дня свободного, так что я был рад впервые провести с ним время без бремени тяжелой работы. Когда я впервые сюда попал, то сказал ему — я сбежал из Германии, мне нужно ненадолго перекантоваться, пока я не поеду в Париж. Со временем винодельня и Габриэль растворили все мои планы, все мое напряжение. Впервые оставшись наедине с собственными мыслями, я подумал о своем положении. Я решил открыть Габриэлю настоящую причину своего побега и он, к моему удивлению, оказался согласен с моими выводами про Гитлера и про наше немецкое будущее. Он говорил, что ожидал такого развития событий с первого дня. По его прогнозам, Германия скоро проснется другой страной, а гитлеровские амбиции не закончатся у границ Германии. Возможно, они дотянутся и сюда. Он говорил с убеждением человека, умудренного горьким опытом, понимающего тайные закономерности истории. А я был снова очарован его молодой красотой. Ему не может быть больше тридцати. Откуда ему знать такие вещи, откуда молодому сельскому виноделу обрести такую мудрость. Но не хочу ничего форсировать. Не хочу случайно повредить то, что между нами возникает. Пока не понимаю, что именно. Но я готов защищать это. Завтра снова день труда, надо что-то делать с лужами воды, и почистить намытую грязь, но все о чем я готов думать — как красиво его скрипка резонирует с шумом дождя. 28 октября 1934, шато Габриэль Я решил оставаться с Габриэлем, пока он мне позволяет. Нет смысла слепо бежать навстречу неизбежности, пока у меня нет внятного плана. Здесь я спокоен, к тому же, я плачу за его гостеприимство своей работой. Моя основная цель выполнена — я покинул Германию. Здесь я в большей безопасности, чем буду в Париже. Признаюсь, я убеждаю себя, что сделал правильный выбор. Но не то, чтобы мне приходится сопротивляться зову тихой жизни винодела. И Габриэль. Больше не могу игнорировать тепло в моем сердце. Мои пальцы желают обхватить его лицо, мое сердце останавливается, когда он появляется в дверях. Но чем мы ближе, тем больше мне кажется, что он что-то скрывает. Выведывать я не буду. Пускай, я ослеплен моими чувствами, но я согласен на статус-кво. Я согласен на приятное соседство, и буду наслаждаться им издалека. Сейчас мы близки, так приятны друг другу, что проводим часы напролет рядом. Со временем он меня полюбил, но я не надеюсь, что эта любовь выходит за дружеские рамки. Все время, пока я не приехал, он был один, теперь он наверняка счастлив иметь компаньона. Возможно, я даже проведу с ним на винодельне остаток дней. В конце-концов, зачем мне Париж? Какое великое счастье я там найду? Неужели это будет провал, сбежать из Германии, но не продвинуться дальше шато Габриэль? 15 ноября 1934, шато Габриэль Я люблю его. С этим ничего не поделаешь. Мне стоит приучиться любить его на расстоянии. Я начал представлять, как его руки гуляют по моим плечам слишком часто. Представляю, как он рассматривает меня из-под ресниц, пока я отвернулся. Представляю, как он придумывает отговорки, чтобы оказаться ближе ко мне, чем нужно, как когда меня укусила оса, а он решил рассматривать укус так пристально, что его губы почти касались моей кожи. Но каждый раз, когда он притягивается ближе — возможно, отвечая на мои чувства — он тут же отдаляется. Может быть, он заметил мои обожающие взгляды, но слишком вежлив, чтобы упрекать меня ими. Может быть, ему неприятно мое присутствие, но он не знает, как попросить меня уехать. Может быть, и то и то существует только в моей голове, а для него я — все так же друг по несчастью, работник. Кажется, его что-то беспокоит, я тоже не решаюсь об этом спрашивать. Суеверным я никогда не был, но я чувствую предзнаменование, что между нами что-то случится. В прошлом Габриэля есть какая-то скрытая, непозволительная, темная тайна. Все что я хочу, так это прижать его поближе, но я боюсь, что эта темнота нас растащит. Может, у меня черная полоса, тоска по Штутгарту. Покинув квартиру, я не слышал никаких новостей (радио у Габриэля нет). Может, просто любовь сводит меня с ума. 1 декабря 1934, шато Габриэль С каждым днем Габриэль все мрачнее. Умом он где-то далеко. Сегодня я случайно обхватил его лицо, пока спрашивал, все ли с ним хорошо — раньше я позволял себе это только во снах. Я извинялся, должно быть, красный как рак, но Габриэль, кажется, был совсем не обижен. Как будто это только больше его расстроило. Улыбаясь мне, он убеждал меня, что у него все в порядке, он просто задумался. В ответ на мои неловкие прикосновения он стиснул мое плечо, когда я выходил из комнаты. Что это значит? Он чувствует то же самое? Это я причиняю ему боль? Спросить его прямо значило бы признаться и разрушить то, что уже выросло между нами. Я не готов покидать Габриэля или нашу винодельческую жизнь. Но теперь он бледнее прежнего, его щеки так холодны. Может, он болен? Я чувствую себя беспомощным и беспокойным и хочу ему помочь. 2 января 1935, шато Габриэль Цвет и тепло оставили винодельню. Я пуст и немощен, не могу понять, уходить или остаться. Пока один год сменялся другим, я некрепко спал, нервный оттого, что произошло с Габриэлем. Последние несколько месяцев его настроение все ухудшалось. Мои собственные волнения толкали меня успокоить его, как я только могу, несмотря на мои страхи вызвать в нем отвращение истинной природой своих чувств. Чем больше я приближался, тем сильнее он отдалялся. В последние несколько дней он двигался по дому механически, молча, почти потерянный в пространстве. Он касался стен, проходя мимо, как будто прощаясь с этим местом. На меня он почти не смотрел, а когда смотрел, казалось, умолял меня о прощении. Я чувствовал, что темнота поглотит то, что между нами, мысленно я приготовился к потере. В новогоднюю ночь мне приснилось его лицо, как он смеялся в солнечном свете, пока наши пальцы смыкались. Я почувствовал его губы напротив моих. Когда я понял, что не сплю, его уже не было. Несмотря на холод в сердце, я вскочил и босиком побежал в главный дом, чтобы узнать то, о чем уже догадывался. Ночь темна, легкие горят, пока я бегу. Дальше кухни я никогда не заходил. Его спальня практически пуста. Кровать холодная, как будто никогда не пользованная, никаких вещей. Открываю ящики и шкафы — ничего. Даже скрипки нет. Почти не могу дышать. Его нет. Он вообще здесь был?