Аль-Хайтам влюбляется долго

Аль-Хайтам влюбляется долго. Эксперименты, проверки — призрачное касание кончиками пальцев, так, определенно случайно, почти что невзначай. впускает руки в пшеничное золото волос, смахивая несуществующие листья и задерживаясь в этом положении на 4 секунды дольше положенного — третий раз за неделю. Третий раз за неделю ловит себя на мысли, что, возможно, остаться дома с надоедливым, приставучим, громким и определенно-точно-не-в-его-вкусе соседом было бы более продуктивно для его работы, чем идти в библиотеку и провести весь день одному. Сегодня очередная среда. Их связала красной нитью череда сумбурных обстоятельств, последствие обмана, осознание собственной глупости, позорное смирение и еще более позорное " будем жить вместе?», выброшенное наугад отчаянной мольбой. если без подробностей, это был долг в пять миллионов моры, а все остальное будет потом. — Согласно теории корпускулярно-волнового дуализма, свет на микроуровне представляет собой одновременно и волны, и частицы, «корпускулы». То, что вы описали в вашем труде, является не более, чем фальсификацией данных. Подобные вам «ученые» угрожают академии прослыть дураками даже в глазах новорожденных, не говоря уже о мировом сообществе. Вам остается надеяться, что книга в моей руке — последний экземпляр, иначе я вынужден буду принять все соответствующие меры. И Кавех влюбляется через три, два, один. Да, они даже не знакомы, пусть он и знает по отнюдь не лестным наставлениям Дори, — эта наглая мошенница! — кто такой аль-хайтам, и в какие часы посещать библиотеку настоятельно не рекомендуется, чтобы не встретить по глупой неосторожности «этого выделистого ублюдка из академии». Кавех ее наставлениям с интересом внимает и со всем соглашается — не то, чтобы у него был выбор, — а после делает все в точности наоборот и направляется к библиотеке. он как раз успевает к пяти часам. Хочет ли он, чтобы Аль-Хайтам наконец заткнулся? Да. Очарован ли он? Абсолютное да. Ученый, чей труд так жестоко оскорбил Аль-Хайтам, уходит-бежит в сторону дверей с такой смесью ужаса, гнева и еще чего-то, явно не радостного, на лице, и кавеху становится как-то жаль этого парня. Тот же, с непроницаемым спокойствием изучая страницы книги, не повел и бровью, будто не он пару секунд назад раскритиковал и превратил в щепки достоинство этого человека — Кавех соврет, если скажет, что Аль-Хайтам в своем спокойствии не выглядит сексуально. Но бровь отчаянно дергается всякий раз, стоит ему вспомнить хоть одно слово, выпущенное из его уст. «И все-таки, красивым парням стоит почаще держать рот на замке, чтобы оставаться таковыми», — заключает он и так и замирает на месте, стоя на приличном расстоянии от спины Хайтама. — Красота — выдуманный человечеством конструкт, иррациональное суждение о психологических и моральных стандартах и совокупности качеств, по которым дифференцируется и определяется, насколько человек подходит под субъективное понятие привлекательности по меркам общества. Красоты как постулат не существует, потому прошу оставить ваш важный комментарий при себе и не мешать другим. Блять. Он что, сказал это вслух? Хайтам — резкость и какая-то неземная притягательность в голосе, не сталь, но порез. Кавех распадается на атомы не сколько от абсурдности ситуации и своих действий, сколько от того, как же этот тон и псевдонаучный трепет его раздражает (не то, чтобы он был против). Он заново собирает себя по частям, чтобы вальяжно обойти стол и с напускным спокойствием произнести: — И все же, вы не можете отрицать того, что некоторые люди могут считать Вас, — оговаривается он, но быстро спохватывается, — или кого-то другого красивым. Людям не важно само лишь существование красоты, но, боюсь, Вам не понять всю романтику этого явления. Окончив речь с придыханием и восторженным трепетом, с каким он всегда говорил о волнующих его вещах, он, довольный своими словами, сел напротив и закинул одну ногу на другую в предвкушении. — Нет. И давай перейдем на ты. — Я понимаю ваше возмущение, но, — начал было выкладывать все имеющиеся у него аргументы архитектор, но резко остановился — Стоп, это что, все? Вам… тебе больше нечего сказать? — его голос звучит почти что возмущенно, и Хайтам не сдерживает легкую улыбку, которую прячет под книгой, уже давно не читаемую. — Подтверждено. — Как бы мне не хотелось этого говорить, но, видимо, надо было слушать Дори лучше, — вздыхает он и скучающе-разочарованно смотрит на сгущающиеся тучи за окном. — И что она тебе наставляла? Аль-Хайтам интересуется вовсе не из любопытства — узнать причину подавленного вида собеседника не входит в спектр его беспокойств, он спрашивает из чистой вежливости и приличий, какими иногда руководствуется даже ученые, чтобы наблюдать необходимые результаты. По крайней мере, так он себя убеждает. — Что мне ни в коем случае не стоит идти к тебе за помощью с поиском жилья. Аль-Хайтам подавился бы воздухом, если бы Кавех сказал ещё хоть слово. Сложнее, чем сдержать улыбку — тонкую, на самых уголках губ, утонувшую в исторических летописях книг — только попытаться сохранять непроницаемое выражение лица, когда так невозможно-необходимо было залиться громким, искренним смехом. — Так и сказала? — вспоминая их последнюю встречу с Дори на большом базаре, спрашивает ученый. Кажется, эта ситуация отчего-то видится ему забавной, и Кавех чувствует себя вдвойне оскорбленным — у меня тут, значит, горе, а этому типу смешно! — Но ты пришел. Могу поинтересоваться, зачем? Судя по ее словам, есть и другие, более подходящие кандидаты — помешанные на благотворительности глупцы, — готовые принять в дом незнакомого человека с улицы, — он смотрит изучающе, скрестив руки и будто что-то подмечая про себя. — Смею заверить, что все эти глупцы вымерли или провалились под землю, потому что никто не стал и слушать человека с одной морой в кошельке. Да и если бы они были, стал бы я приходить сюда? — Резонно. Однако на улице — ливень, а жилья у тебя, как я понимаю, все еще нет. Что предпримешь? Он впервые за весь этот недолгий разговор поднимает взгляд на собеседника — и сердце пропускает удар. Человек напротив него — яркий огонь, бушующее пламя, он видит это в сужающиемся хрусталике глаз, в красно-желтых зрачках, опасная стихия — в кажом его жесте. Аль-Хайтам игбегает огня, но видя, как страстно горит идеями полуночный незнакомец, он решает погреться. — Когда это ты снова успел стать таким разговорчивым? Этой ночью буду ночевать в библиотеке. Не мог бы ты подать ту подушку с дивана? Да-да, желтую с рисунком. Спасибо, — Кавех ловит запущенную в него подушку и, будто у себя дома, удобно разваливается на кожанном диване, скидывая с него книги и прочие вещи, которым не повезло там оказаться. у Аль-Хайтама задергался глаз. — Никогда бы не подумал, что архитекторы в наше время такие безманерные. Не стоило ли тебе для начала представиться, если уж ты пришел просить помощи? — Хайтам не выдерживает этого безобразия, возвращает книги на их прежнее место, заставляя этим полу спящего «бездомного» снова открыть глаза на этот беспощадный, безжалостный мир. — Никогда бы не подумал, что ученых в наше время так волнуют жизни обычных смертных людей. Не стоит ли тебе заткнуться хотя-бы на минуту, если уж это единственное, чем ты можешь помочь? Окажешь такую услугу? — он перетягивает подушку, что вот-вот вырвут у него из рук, обратно на себя, и дуется на Хайтама вдвое больше, когда столь долгая борьба оканчивается поражением. «Ты достойна лучшей жизни, самая мягкая подушка в моей жизни. Я буду скучать» — Как тебя зовут? Или я могу продолжить называть тебя «любитель желтого полиэстера»? — Ты все нормальные вещи оскорбляешь этими своими заумными губами, или у тебя какая-то личная неприязнь к желтому цвету? Я Кавех. И я пришел сюда не к тебе за помощью, а чтобы поспать в тишине. Понимаешь ли, библиотека и тишина — две неразрывные вещи, говоря твоим языком — это синонимы, это симбиоз, и ты разрушаешь всю сакральность этого места своим научным трепетом! Аль-Хайтам решает придержать комментарий, что в данном случае аналогия с симбиозом звучит слишком пафосно и грубо — только если под этим подразумевается протокооперация, хотя и доля комменсализма здесь, несомненно, присутствует: библиотека без тишины уже не библиотека, а тишина без библиотеки вполне существует как отдельный целостный компонент, при себе. Он откашливается и делает два глубоких вдоха перед тем, как снова начать говорить — таких огромных усилий ему это стоило. — Пойдем. И пусть Хайтам не склонен к слепой благотворительности, и пусть он всего пару минут назад корил за это недалеких людей, он тоже был одним из этих глупцов. — Никуда я с тобой не пойду, — демонстративно отворачивается Кавех, но Аль-Хайтам уже скрылся за дверью, не обращая внимания на его спектакль. Было совсем непонятно, кому это «пойдем» адресовано, и адресовано ли оно кому-то вообще? Может, думает Кавех, он обращался к себе и ко всем своим занудным личностям? Ливень, кажется, уже не льет, однако разбушевалась отнюдь нешуточная гроза, и после небольшой передышки дождь обрушился с удвоенной силой. — Черт с ним. И Кавех со скоростью гремящей молнии за окном подскакивает с места. И бежит. Где-то за пределами библиотеки, успев скрыться от грозы у прилавка, улыбается один ученый — он больше не прячет улыбку за обрывками страниц. — Аль-Хайтам! — архитектор соорудил из несчастной подушки зонт, и со всех ног бежит к Хайтаму, проклиная его на чем свет стоит. Он чуть не врезается в него из-за мокрой дороги — Кавех не знает, он рад, что столкновение обошлось, или надеется повторить его снова. — Ты действительно поможешь мне? Я всегда знал, что все слухи о тебе несправедливы! Ты самый добрый человек в мире! Хоть я и без денег, но бесполезным не буду, — Кавех буквально сияет на протяжении всей дороги — от прошлой мнимой враждебности не осталось и следа. — Кстати говоря, оплату обсудим внутри, — вежливо говорит Хайтам, открывая дверь в дом, и легкие Кавеха сжимаются предательски сильно. Оплата? — Не стой на пороге: или заходи, или беги обратно в библиотеку, пока она еще не закрыта. Правда не уверен, что ты добежишь, — безразлично предложил хозяин дома, но Кавех клянется дендро архонтом, что услышал в голосе издевку. — Ты ничего не говорил об оплате всю дорогу, а теперь, прямо перед входом в свой дом, неожиданно вспомнил? И не говори, что ты не сделал это специально именно сейчас, когда мы оба прекрасно знаем, что я никуда не смогу пойти. — Хорошо, не буду, раз уж ты сумел догадаться сам. Если закончил, проходи, — Аль-Хайтам развернулся и направился вглубь дома — теплого, уютного, не мокрого и совсем не дождливого. Кавех обреченно возводит глаза к небу — чем он так не угодил селестии в прошлой жизни, что ему приходится расплачиваться — буквально, блять — за них в этой? Позади — бесконечные дожди, вечерняя мгла и долг в пять миллионов моры, впереди — вредный, несносный ублюдок с раздражающими речами и слишком манящими глазами. Куда ты сделаешь шаг? — У тебя есть кофе? Один единственный вопрос, и ты делаешь шаг в самую бездну.

***

Горячий кофе согревает тело и остужает пыл. Стоило тебе всего-то заговорить с Аль-Хайтамом, и вот ты уже сидишь на его кухне, допивая вторую кружку сладкого какао, потому что делать больше, собственно, и нечего — разговор откладывать нельзя. Если, конечно, не хочешь проснуться завтра с еще одним долгом в несколько миллионов моры — Кавех от этой мысли внутренне содрогается и ни секунды больше не желает медлить. Однако для такого ублюдка, как он, предложить целые 2 чашки кофе было знаком небывалой щедрости. Не заставит ли он и за них заплатить? — В молодости меня часто называли заносчивым ублюдком, — спокойно произносит Хайтам, будто читая мысли Кавеха, и тот саркастически хмыкает в ответ: — Ты и сейчас молодо выглядишь. — Сочту за комплимент, — невозмутимо продолжает он. «Ненормальный» — думает Кавех, — Тем не менее, я не стану брать с тебя большую сумму. Я все подсчитал: аренда на 24 часа, осталось — 23 часа 9 минут, две чашки кофе, 6 (!) ложек сахара, мокрый ковер, а также моральный ущерб: ты минимум трижды назвал меня ублюдком. — Вообще-то только единожды! — Кавех не находит слов возмущения от перехваченного дыхания. Этот ублюдок даже сахар включил в стоимость! — Четыре. Три раза — в уме. Если таковой у тебя, конечно, имеется — задолжать 5 миллионов способен далеко не каждый. Ох, уже пять. Я внесу это в чек. — Откуда ты… Впрочем, неважно — просто назови цифру — хуже, чем сейчас, быть уже не может, — вздыхает Кавех и с чувством растоптанной гордости смотрит в кошелек с одной единственной морой. — Одна мора, — произносит ученый, отпивая чай, — Налить еще какао? — Конечно, а со сливками можно? Ох, подожди. — Сколько-сколько моры? Это посекундный расчет? Получается, 86400 моры за один день? Пожалуй, обойдусь и без сливок, — неверяще, Кавех начинает отмахиваться от протянутой ему кружки и активно искать подвохи и подводные камни в словах Хайтама. За то недолгое время, проведенное с ним, он понял три негласные истины: розы красные, фиалки голубые, а Аль-Хайтаму никогда и ни за что нельзя доверять. Так, слово за словом, и началось их совместное сожительство — «паразитизм " — говорит хайтам, " любовь» — отвечает кавех. Никто точно до сих пор и не знает, как все сложилось именно так, но в тот дождливый вечер их встреча была зарождением нового солнца. Пожалуй, именно тогда Кавех понимает, что он в Хайтама — окончательно и бесповоротно. В Хайтама, со всеми его едкими замечаниями, колкостями, и неописуемым шармом, он влюбляется по неосторожности — глупой, наивной и абсолютно не имеющей логического смысла. Наверное, оттого это чувство хотелось сохранить и поселить где-то внутри, меж самых ребер, оберегать и кричать всем лишь о нем. Да, Аль-Хайтам его безумно раздражал.