Творец призмы

Тиканье карманных часов Северуса Снегга резало гробовую тишину спальни. Не его обычные, скрытые, а старомодные, серебряные — подарок Арии когда-то в далеком прошлом, когда она, маленькая и напуганная после гибели Сириуса, впервые переступила порог его дома. Теперь они отсчитывали секунды ее бессознательного существования. Месяц. Тридцать один день. Воздух в комнате был прохладным, стерильным, пахнущим целебными травами и слабым ароматом мази для ожогов. На кровати, утопая в белоснежных подушках, лежала Блэк. Внешне она была почти цела. Магические бальзамы и неустанный уход Снегга сделали свое дело: глубокие порезы от ножа Теодора Нотта превратились в бледно-розовые шрамы, ожоги от его «игр» с зажигательными заклинаниями поблекли до тонких узоров на коже. Физически она исцелилась. Но душа… душа укрылась в неприступной крепости глубокого сна, куда не достучаться. Каждый день, ровно в пять вечера, дверь бесшумно открывалась, и входил Снегг. Его черные одежды казались еще мрачнее в этом светлом пространстве, наполненном надеждой, которая таяла с каждым днем. Он не произносил громких слов утешения, не рыдал. Его ритуал был тихим и методичным. Длинные пальцы с легчайшим прикосновением находили пульс на запястье Арии. Он изучал ее лицо — бледное, но спокойное, обрамленное темными, чуть спутанными волосами. Ни тени гримасы боли, ни признака пробуждения. Он брал влажную ткань и с бесконечным терпением протирал ее лицо, шею, руки. Движения были точными, почти хирургическими, но в них читалась нежность, которую он никогда не показал бы при свидетелях. Он поправлял одеяло, убеждался, что ей не жарко и не холодно. Из флакона с мерцающей жемчужной жидкостью — сложнейший регенеративный и поддерживающий эликсир его собственного изготовления — он аккуратно вливал несколько капель ей между губами, используя тонкую пипетку. Горло Арии рефлекторно сглатывало. Он садился в высокое кресло у кровати. Не двигался. Не читал. Просто смотрел. Его черные глаза, обычно полные насмешки или льда, теперь были бездонными колодцами скрытой муки и сосредоточенной воли. Он вглядывался в нее, будто силой своего взгляда мог пробить брешь в стенах ее сознания. Иногда его губы шевелились беззвучно — может, заклинание, может, слова, обращенные только к ней. Тиканье часов заполняло пустоту. А потом приходил Драко. Его появление было как ураган, врывающийся в застывший мир. Он не стучал. Дверь распахивалась с силой, ударяясь о стену. От него веяло холодом ночи, дождем и чем-то горьким, как дым. Его когда-то безупречно-светлые волосы были темными от влаги и небрежно спадали на лоб. Плащ болтался на резко очерченных плечах. В глазах, обычно серых и острых, теперь бушевал хаос — ярость, отчаяние, и что-то новое, пугающее: пустота. Он не подходил сразу. Останавливался на пороге, его взгляд скользил по Арии, лежащей неподвижно, как изваяние, затем впивался в Снегга. — Ничего? — Его голос был хриплым, как будто он кричал часами. Или молчал слишком долго. — Опять ничего? Снегг даже не поворачивал головы. Его взгляд оставался прикованным к Арии. Ответа не последовало. Молчание Снегга было красноречивее любых слов. Драко сжал кулаки. Сухожилия на тыльной стороне ладони выступили белыми полосами. Он шагнул к кровати, но не для того, чтобы коснуться Арии. Он навис над ней, его тень поглотила ее хрупкую фигуру. — Проснись, — прошипел он. Не мольба. Приказ. — Проснись, Ария! Хватит спать! Ты в безопасности! Нотт… — Имя Теодора сорвалось с его губ, как плевок, наполненное такой первобытной ненавистью, что воздух в комнате, казалось, сгустился. — Он заплатит. Я заставлю его платить за каждый твой вздох, за каждую секунду этого сна! Но ты должна… ты должна проснуться, чтобы видеть это! Его голос сорвался на крик. Он схватился за спинку кровати так, что костяшки пальцев побелели. В его глазах мелькнуло что-то дикое, нечеловеческое. Та же ярость, что горела в нем, когда он нашел ее в том подземелье Малфой-Мэнора, избитую, окровавленную, едва дышащую. Но тогда в ней была цель — спасти ее. Теперь эта ярость не имела выхода, разъедая его изнутри, выжигая остатки той, пусть и искаженной, но человечности, которую в нем взрастила Ария. Снегг медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и неумолимый, как лезвие, встретился с безумным взором Драко. — Контролируй себя, Малфой, — произнес он ледяным тоном, в котором не было ни сочувствия, ни осуждения — только констатация факта. — Твой вопль бесполезен. Драко фыркнул, звук был похож на рычание загнанного зверя. Он отпрянул от кровати, как от раскаленного металла. Его взгляд снова упал на Арию — такую беззащитную, такую далекую. Надежда, теплившаяся в нем в первые дни после спасения, когда он не отходил от ее постели, умоляя, уговаривая, рассказывая ей все подряд, — эта надежда превратилась в пепел. Осталась только горечь и всепоглощающее чувство утраты. Утраты не только ее присутствия, но и части себя самого. Той части, что умела любить, бояться, надеяться. Он чувствовал, как внутри что-то ломается, оставляя после себя холодную, безжалостную пустоту, готовую заполниться только местью. — Она никогда не проснется, — прошептал он, глядя не на Снегга, а куда-то в пространство за его спиной. Голос его был вдруг мертвенным, лишенным всякой эмоции. — Он забрал ее. Навсегда. Снегг не ответил. Он лишь чуть заметно сжал губы, и его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулак под складками мантии. Он снова обратил свой взор на Арию. На ее груди под одеялом едва заметно поднимался и опускался ритм дыхания. Единственный признак жизни в этом мраморном изваянии страданий. Тиканье часов звучало громче, отсчитывая еще одну потерянную минуту в войне между телом, которое зажило, и душой, которая отказывалась возвращаться. А между ними — приемный отец, чье молчаливое бдение было его последней линией обороны, и возлюбленный, чье сердце превращалось в лед отчаяния, теряя последние крупицы человечности на глазах у того, кто не мог, но все еще пытался ее спасти. Тиканье часов Снегга было единственным звуком, пока дверь не отворилась с непривычной для этой комнаты осторожностью. На пороге стояла Нарцисса. Ее обычно безупречный вид был тронут усталостью — легкие тени под глазами, чуть более резкие складки на дорогом платье. Но в глазах горел странный, почти лихорадочный огонек надежды, смешанной с тревогой. — Северус, — ее голос был тише обычного, будто боялся нарушить хрупкое безмолвие комнаты. — Драко. Я… я привела кое-кого. За ее спиной появился мужчина. Невысокий, сухощавый, в строгих темно-синих мантиях целителя, но без привычных знаков Святого Мунго. Его лицо было узким, интеллигентным, с пронзительными глазами, которые мгновенно, оценивающе скользнули по комнате, по кровати, по фигурам Снегга и Драко, и наконец, замерли на Арии. Взгляд был острым, лишенным сантиментов, но не лишенным интереса. — Это Питер Селвин, — представила Нарцисса, ее пальцы нервно перебирали складки платья. — Он… он специалист по сложным магическим травмам и отголоскам темных воздействий. Работал в удаленных уголках, сталкивался с тем, с чем наши целители… — она запнулась, — не всегда справляются. Я уговорила его приехать. Снегг медленно поднялся из кресла. Его черные глаза, как два куска обсидиана, уставились на мужчину. Ни тени доверия, только холодная оценка и готовность к обороне. — Селвин, — повторил Снегг, растягивая имя. — Ваша квалификация? Питер не смутился. Его ответ был четким, без лишних слов: — Магическая медицина, Академия Салермбо, степень магистра. Специализация: последствия некротических, ментальных и концептуальных проклятий, а также повреждения астрального тела, вызванные экстремальным насилием. Пятнадцать лет практики в зонах магических конфликтов. Случаи, подобные этому, — он кивнул в сторону Арии, — не редкость там. Хотя и не становятся от этого менее сложными. Драко, до этого стоявший как статуя ярости и отчаяния у окна, резко обернулся. В его глазах вспыхнула искра — не надежды, а скорее отчаянной азартности. Все, что угодно, лишь бы что-то изменилось. — Вы можете ее разбудить? — вырвалось у него, голос сорванный. — Сначала нужно понять, почему она спит, мистер Малфой, — ответил Селвин, подходя к кровати. Его движения были экономичными, точными. Он не трогал Арию, лишь внимательно изучал ее лицо, затем провел рукой на расстоянии нескольких дюймов над ее телом, от головы до стоп. Его пальцы слегка подрагивали, будто ловя невидимые нити. — Мне потребуется полный доступ. И полная тишина. Я должен провести глубокое сканирование и ознакомиться со всеми анализами, которые проводились. Без исключений. Снегг молча кивнул. Его взгляд был прикован к целителю. Он вынул из складок мантии тонкую папку с пергаментами — результаты своих бесчисленных тестов, зелий, диагностических заклинаний. Передал ее Питеру. Тот бегло просмотрел, хмыкнул что-то невнятное. — И всем вам, — добавил он, глядя по очереди на Снегга, Нарциссу и Драко, — нужно выйти. Мои методы… требуют концентрации. И то, что я могу обнаружить, иногда лучше воспринимать не сразу. Ждите за дверью. Я позову. Протест замер на губах Драко, но Снегг схватил его за локоть, жестко, почти больно. — Идем, — приказал он ледяным тоном. Нарцисса, бледная, кивнула и первой вышла в коридор. Минуты за дверью тянулись как часы. Драко метался, как раненый зверь в клетке, кулаки сжимались до хруста. Снегг стоял неподвижно, прислонившись к стене, лицо — каменная маска, но напряжение в его челюсти выдавало внутреннюю бурю. Нарцисса шептала заклинания успокоения себе под нос, но ее руки дрожали. Наконец, дверь открылась. Питер вышел. Его лицо было серьезным, даже мрачным. На лбу выступила испарина. В его острых глазах читалось нечто тяжелое, почти… сочувствие, смешанное с профессиональной суровостью. — Ну? — сорвалось у Драко, он шагнул вперед, готовый схватить целителя за плечи. Снегг молча поднял руку, останавливая его. Его собственный взгляд впился в Селвина, требуя ответа. Целитель вздохнул, тяжело. Он посмотрел на Нарциссу, потом на Драко, и наконец — на Снегга. — Физически, как вы и отмечали, профессор, тело восстановлено почти идеально. Ваши зелья — работа мастера. Мое почтение. Но причина комы… она не физическая. И не только психологическая, как посттравматический уход. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, выбирая слова, которые обожгут. — Во время сканирования я обнаружил… чужеродный магический осадок. Очень специфический. Темный, липкий, как смола. Это не просто след пыток. Это… остаточная энергия насильственного прерывания жизни. Не ее жизни. В коридоре повисла гробовая тишина. Даже дыхание замерло. — Что вы имеете в виду? — прошептала Нарцисса, ее глаза расширились от ужасающего предчувствия. Селвин сжал губы. Его следующий удар был методичным, безжалостным, как удар хирургического скальпеля по живому нерву. — В организме мисс Блэк… присутствуют микроскопические остатки тканей, не принадлежащих ей. И следы магии, направленной на их… ликвидацию. Я должен спросить, как медик естественно… у мисс Блэк был постоянный половой партнер? Все встали в ступор. Нарцисса посмотрела сначала на сына, потом на Северуса. Ее взгляд метался. Но вот Снегг смотрел лишь на Драко, тот уставился на Селвина, совершенно ничего не понимая. — Да… — прошептал наконец Драко, стараясь не смотреть на профессора. — Мисс Блэк была беременна. Ранний срок, несколько недель. Но беременность была. И она была… прервана. Не естественным путем. Прервана намеренно, как часть пыток. Вероятно, заклинанием. Эффект был как от взрыва. Драко замер. Весь его цвет лица исчез, сменившись мертвенной, восковой бледностью. Глаза, секунду назад полные безумной надежды, остекленели. Он не дышал. Казалось, его сердце остановилось. Потом его тело содрогнулось от сухого, беззвучного спазма. Он отшатнулся, ударившись спиной о стену, и замер, уставившись в пустоту. Его рот был открыт, но звука не выходило. Только абсолютный, немой, всепоглощающий ужас. Ужас осознания того, что их ребенок — ребенок, о существовании которого он даже не знал — был уничтожен у него на глазах, в недрах его собственного дома, в теле любимой женщины, пока он был бессилен. Нарцисса вскрикнула — короткий, подавленный звук, как у раненого животного. Она схватилась за горло, ее глаза наполнились слезами не только горя, но и чудовищного стыда, осознания глубины падения, в которое погрузился ее мир. Она смотрела на сына, на его разрушенное лицо, и ее собственное исказилось мукой. Снегг… Снегг не двинулся. Но что-то в нем сдвинулось. Казалось, тени в коридоре сгустились вокруг него. Температура упала на несколько градусов. Его черные глаза, устремленные на Селвина, больше не были просто холодными. В них горел адский, абсолютный, первобытный лед. Лед, под которым клокотала лава такой ярости, что стены, казалось, задрожали. Его пальцы, спрятанные в складках мантии, впились в ладони так, что под тонкой кожей выступила кровь. Весь его вид говорил не о горе, а о смерти. Смерти для того, кто посмел. Для Нотта. И, возможно, для всего, что с ним связано. — Этот… осадок, — продолжил медик, его голос звучал глухо в ледяной тишине, — он действует как якорь. Он привязывает часть ее сознания к моменту… к моменту той невыносимой боли. Физической и душевной. Ее разум не просто спрятался. Он застрял в петле того ужаса. Тело зажило, но душа… душа отказывается возвращаться в тело, которое пережило такое. Которое знало о потере в момент, когда это происходило. — Он посмотрел прямо на Драко, и в его глазах было что-то неумолимое. — Она знала, мистер Малфой. Она осознавала, что теряет ребенка. В тот самый момент. Это последнее уточнение добило Драко. Он съехал по стене на пол, беззвучно, как тряпичная кукла. Он сжался в комок, спрятав лицо в колени. Но это не были рыдания. Это была абсолютная тишина абсолютного разрушения. Его плечи лишь мелко, прерывисто дергались. Он потерял не только Арию. Он потерял будущее. Он потерял последние остатки себя в этом чудовищном знании. Его человечность испарилась, оставив после себя пустоту, готовую наполниться только тьмой и жаждой уничтожения. Ужас висел в воздухе, густой и удушливый, смешиваясь с ледяной яростью Снегга и безмолвным отчаянием Нарциссы. А за дверью, в своей неприступной крепости сна, Ария Блэк продолжала молчать, запертая в вечном мгновении самой жестокой потери. Ярость Снегга стала осязаемой. Воздух вокруг него загустел, заколебался, как над раскаленным камнем в мороз. Тени в коридоре ожили, сгустились, потянулись к нему, словно жаждущие служить. Он не рычал, не метался. Его бесшовное движение к выходу было страшнее любого крика. Пальцы, спрятанные в складках мантии, уже обхватывали рукоять палочки — не для защиты, для уничтожения. Мысли его были ясны и чудовищны: подземелье Малфой-Мэнора. Теодор Нотт. Миллисекунды. Миллисекунды, чтобы заставить того ощутить всю боль, всю потерю, все отчаяние, умноженное на тысячу. Смерть будет не спасением, а началом расплаты. Драко поднялся с пола. Он не опирался на стену. Он просто… встал. Как марионетка, которой дернули невидимые нити. Его лицо было маской из белого мрамора, без единой трещины, без следа слез. Но глаза… Глаза были черными дырами, поглощающими свет. В них не было ни мысли, ни боли, только пустота, готовая заполниться чем-то иным. Чем-то темным и окончательным. Он не смотрел на мать, на Снегга, на целителя. Его взгляд был устремлен сквозь стены, туда же, куда шел Снегг — к месту, где ждал Нотт. Он не брал палочку. Его руки, сжатые в кулаки, были сами по себе оружием. Он двинулся следом за Снеггом, шаг его был механическим, лишенным цели, кроме одной: уничтожить источник боли. Уничтожить. Стереть в порошок. Превратить в крик, который замрет навеки. Именно тогда Нарцисса Малфой бросилась вперед. Не к Снеггу — его ледяная ярость была неприступной крепостью. Она встала на пути сына. Прямо перед ним, блокируя коридор своей хрупкой, но негнущейся фигурой. — Нет! — Ее голос, обычно сдержанный, мелодичный, прозвучал как хлыст. Резко, властно, с металлом, унаследованным от поколений чистых кровей. — Драко! Остановись! Сейчас — не время! Драко не остановился. Он продолжал идти, его пустой взгляд смотрел сквозь нее, как сквозь стекло. Он был уже почти в шаге от столкновения. Нарцисса не отступила. Она подняла руку и ударила его. Не сильно, не чтобы причинить боль, а чтобы шокировать. Ладонь звонко хлопнула по его щеке. — Посмотри на меня! — закричала она, и в ее глазах горел не только страх, но и отчаянная сила матери, видящей, как ее ребенок падает в пропасть. — Сын мой! Очнись! Ты думаешь, я не понимаю?! Ты думаешь, моя боль меньше?! — Ее голос сорвался, но она вновь взяла себя в руки, хватая его за плечи, впиваясь пальцами в ткань его мантии. — Но идти сейчас — значит погубить себя! Окончательно и бесповоротно! Ты хочешь стать таким же, как он? Хочешь, чтобы его грязь стала твоей сутью? Драко замер. Его пустые глаза медленно, с нечеловеческим усилием, сфокусировались на ее лице. В них мелькнуло что-то — не осознание, а скорее животное недоумение. Препятствие. На его пути появилось препятствие. Нарцисса повернула голову к Снеггу, который стоял неподвижно у выхода, но его спина, напряженная, как тетива лука, говорила о готовности взорваться в любую секунду. — Северус! — ее голос дрожал, но не от страха перед ним, а от ярости за них обоих. — Ты! Ты, который злится, что она спит! А если ты уйдешь сейчас и… и совершишь то, что хочешь? Что скажешь ей, когда она очнется? Что папа ушел и превратился в мясника? Что он добавил еще больше крови к той, что уже залила ее душу? Она нуждается в тебе здесь! Живом! — Она выпрямилась, выпустив Драко, но оставаясь между двумя мужчинами, объятыми смертоносной яростью. — Месть не исцелит ее! Месть не вернет того, что потеряно! Она только убьет вас обоих! И тогда кто останется с ней? Кто будет бороться за ее возвращение? Она сделала шаг назад, охватывая их обоих взглядом, полным невыносимой боли и железной решимости. — Сейчас не время для убийств. Сейчас время… — ее голос прервался, она сглотнула ком в горле, — Время быть рядом с ней. И найти способ вытащить ее. А Нотт… — На ее губах появилось что-то похожее на оскал. — Его час придет. И он будет долгим. Но не сейчас. Не вашими руками, залитыми его грязью. Не сейчас. Тишина, наступившая после ее слов, была тяжелее прежней. Ярость Снегга не угасла — она клокотала под толщей льда, но движение вперед прекратилось. Его взгляд, адски холодный, медленно перевелся с двери на неподвижную фигуру Арии за спиной Селвина, потом — на Драко, застывшего с отпечатком ладони матери на щеке и пустотой в глазах. Нарцисса стояла между ними, как скала, дрожащая, но непоколебимая. Она не обуздала их ярость — она лишь натянула над ней временный, хрупкий поводок, зная, что рана только что была вскрыта с жестокостью, не оставляющей места для разума. Но в этом отчаянном крике матери прозвучала горькая правда: идти сейчас значило предать Арию во второй раз. И потерять себя навсегда. Драко не сразу развернулся. Он стоял, все еще обращенный к стене, к которой прижался минуту назад. Отпечаток ладони Нарциссы — бледно-розовый, почти детский след — горел на его мертвенно-бледной щеке. Его плечи, за секунду до этого напряженные, как стальные тросы, готовые порваться, внезапно обмякли. Не от слабости. От смирения? Нет. От перенаправления. Вся ярость, весь ужас, вся испепеляющая пустота внутри него вдруг нашла новую точку фокуса. Он повернулся. Медленно. Механически. Каждый сустав двигался с трудом, словно ржавый механизм. Его глаза, те самые черные дыры, что смотрели сквозь мать, теперь нашли цель. Питер Селвин. Целитель стоял у открытой двери в спальню Арии, его лицо все еще было замкнутым, профессионально-скорбным, но в глубине карих глаз читалось ожидание — ожидание взрыва, краха, чего угодно. Драко сделал шаг. Потом еще один. Он не подходил вплотную. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд не отрывался от лица целителя. В нем не было угрозы. Не было прежней ярости. Было нечто гораздо более страшное — абсолютная, безоговорочная, отчаянная потребность. Когда он заговорил, его голос был чужим. Низким, хриплым, лишенным всех оттенков — ни аристократической надменности Малфоя, ни юношеской горячности, ни даже животного рычания отчаяния. Это был голос пустоты, в которую влили расплавленный свинец обреченной надежды. — Селвин. Одно слово. Произнесенное с такой тяжестью, что оно, казалось, упало на каменный пол с глухим стуком. Целитель не моргнул. Он слегка наклонил голову, подтверждая, что слушает. «Мистер Малфой» застряло у него в горле. Сейчас это было неуместно. Драко сделал еще один шаг. Теперь они стояли почти лицом к лицу. Драко был выше, и он смотрел сверху вниз, но в этой позе не было доминирования. Была мольба, вывернутая наизнанку, лишенная смирения, но полная невероятной силы отчаяния. — Ты… — Он проглотил ком в горле. Голос сорвался на секунду, но тут же выровнялся, став еще более металлическим. — Ты сказал. Что знаешь. Что это. Что держит ее там. Он не спрашивал. Он констатировал. Требовал подтверждения факта, на котором теперь висела вся его вселенная. Селвин кивнул, один раз, резко. — Да. Остаточная энергия. Астральный шок. Она заякорена в моменте… — Достаточно. — Драко перебил его. Коротко, резко, как удар ножом. Ему не нужны были подробности. Не сейчас. Не никогда. Он слышал достаточно, чтобы это сожгло его изнутри навсегда. — Ты знаешь. Что это. Еще один кивок. Терпеливый. Настороженный. Драко вдохнул. Глубоко. Его грудь вздымалась под темным шелком рубашки. Казалось, он вбирал в себя весь воздух коридора, всю тяжесть молчания, всю ярость Снегга, замершую за его спиной, всю боль Нарциссы. А потом он выдохнул. И вместе с выдохом пришли слова. Простые. Чудовищные по своей отчаянной силе. — Тогда. Сделай. — Он впился глазами в Питера, и в этих бездонных глазах вспыхнул последний, адский огонь. Не ярости. Воли. — Сделай все. Что в твоих силах. Все, что в силах магии. Зелья. Ритуалы. Темные артефакты. Все. — Он почти не дышал, слова вылетали сдавленно, но каждое было как заклепка, вбиваемая в броню. — Возьми мое состояние. Весь золотой запас Малфоев. Все земли. Все. Возьми. — Его рука дрогнула, будто он хотел схватить целителя за одежду, но удержался, сжав кулак до хруста костяшек. — Если нужно вырвать этот… этот якорь… и вставить вместо него что-то другое… Возьми меня. Мою душу. Что угодно. Но добейся, чтобы она проснулась. Он наклонился чуть ближе. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось лица медика. — Заставь ее вернуться. Заставь ее открыть глаза. Даже если… — голос сорвался, но он заставил себя продолжить, — …даже если она проснется только для того, чтобы возненавидеть меня. Чтобы проклясть. Чтобы убить меня своими руками. Пусть. Но она должна проснуться. Она должна жить. Ты понял меня, Селвин? — Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор. Как заклинание, связывающее по рукам и ногам. — Сделай это. Или скажи сейчас, что не можешь. Скажи честно. Он замер. Весь его вид был воплощением предельной ставки. Он поставил на кон все, что у него было, все, чем он был, и даже то, чем он уже не был — остатки своей души. И ждал. Ждал одного слова. «Могу» или «Не могу». От этого слова зависело, рухнет ли он окончательно в бездну или уцепится за этот последний, окровавленный утес надежды. Воздух трещал от напряжения. Даже Снегг, чья ярость была приглушена словами Нарциссы, смотрел на целителя с новым, острым вниманием. Нарцисса замерла, прижав руку ко рту. Питер выдержал этот адский взгляд. Он не отвел глаз. Его собственное лицо оставалось маской профессионала, но в глубине глаз что-то шевельнулось — понимание? Уважение к этой чудовищной отчаянной силе? Или тяжесть непомерной ответственности? Он медленно, очень медленно кивнул. Один раз. — Я не всесилен, Малфой, — его голос был тихим, но отчетливым, как удар колокола в тишине. — Но я знаю, что это такое. И я знаю методы. Опасные. Рискованные. Не гарантированные. Они могут… повредить ей еще больше. Или не сработать вовсе. Драко не моргнул. Его взгляд не дрогнул. — Попробуй. — Для этого потребуется время. И полный доступ. И ваше… — он обвел взглядом всех троих, — …абсолютное невмешательство. И готовность к последствиям. Какими бы они ни были. — Сделай. — Повторил Драко. Это было уже не слово. Это был обет. — Начни. Сейчас же. Селвин задержал взгляд на этом изможденном, искаженном нечеловеческой решимостью лице. Потом еще раз кивнул, уже более решительно. — Хорошо, — сказал он просто. И, развернувшись, снова шагнул в спальню Арии, закрыв дверь за собой, оставив снаружи трех человек, связанных ужасом, болью и этой новой, хрупкой, отчаянной надеждой, купленной ценою всей души Драко Малфоя.

Спустя 15 дней

Дверь закрылась за Питером, оставив в спальне только гробовую тишину, нарушаемую тиканьем часов Снегга, да едва слышным дыханием Арии. Воздух густел от напряжения. Снегг стоял у изголовья, неподвижный как статуя, но каждый мускул в его теле был натянут струной. Его черные глаза, неотрывно следящие за каждым движением целителя, излучали холодную, сосредоточенную ярость, смешанную с тенью нечеловеческой надежды. Питер не спешил. Он подошел к окну, задернул тяжелые бархатные шторы, погрузив комнату в полумрак, где лишь тусклый свет магических шаров у изголовья кровати выхватывал из тьмы бледное лицо Арии и фигуры мужчин. Он достал из своей сумки не приборы, а предметы, от которых по спине Снегга пробежал холодок предчувствия: Черный обсидиановый диск размером с ладонь, испещренный серебряными рунами, которые светились тусклым, больным светом. Кинжал с лезвием из тусклого серого металла — не серебра, не стали. Метеоритного железа? Кость? Снегг не узнал. Маленький хрустальный флакон с жидкостью цвета запекшейся крови. Пучок сушеных трав — полынь, чертополох, и что-то еще, темное и колючее, что Снегг не мог идентифицировать. Они пахли пылью, горечью и… холодом могилы. — Профессор Снегг, — голос Селвина был низким, лишенным прежней профессиональной отстраненности. Теперь в нем звучала тяжелая решимость. — То, что я собираюсь сделать, не одобрено ни одной магической медицинской ассоциацией. Это граничит с Некрономиконом. Риск для нее… и для меня… огромен. Но я дал слово. Вам нужно будет выполнить одну роль. Вы готовы? Снегг медленно кивнул. Ни слова. — Хорошо. Вам нужно будет стать… якорем. Не боли, как тот, что держит ее, а жизни. Ее жизни. Вашей связи с ней. Когда я начну, ее сознание, застрявшее в петле ужаса, будет пытаться сбежать глубже, в небытие. Вы должны удержать его здесь. Силой вашей воли. Силой вашей… отцовской связи. Как бы больно ей ни было. Как бы она ни кричала. Вы должны держать нить. Понятно? — Понятно, — прошипел Снегг. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели. Селвин разложил предметы на столике у кровати. Он взял кинжал и надрезал им свою ладонь. Темная, почти черная кровь медленно выступила и закапала на обсидиановый диск. Руны на нем вспыхнули ярче, зашипели, впитав кровь. Затем он окропил кровью травы и поджег их магическим щелчком пальцев. Вместо теплого пламени, они загорелись холодным, сине-зеленым огнем, который не давал света, а, казалось, высасывал его из комнаты. Дым поднялся густой, едкой струей, пахнущей озоном, железом и горелой плотью. — Vinctum spiritu, revoca ad lucem… — начал бормотать Селвин, его голос стал резонировать, заполняя комнату гулким эхом. Он поднес дымящийся пучок трав к лицу Арии, водя им по контуру ее тела, не касаясь. Дым клубился, обвивая ее, как змея. — …abyssum doloris rumpe… Ария не шевельнулась. Но Снегг почувствовал… изменения. Воздух вокруг нее стал вязким. Казалось, сама тьма в углах комнаты сгустилась и потянулась к ней. Селвин открыл хрустальный флакон. Запах ударил в нос Снегга — сладковато-тошнотворный, как гниющая роза, смешанная с медью и полынью. Целитель аккуратно, с помощью пипетки, влил три капли кровавой жидкости Арии на язык. Ее горло рефлекторно сглотнуло. — Nunc! — крикнул Питер, и его голос прозвучал как удар грома в тишине. Он схватил обсидиановый диск, теперь пылающий изнутри темно-багровым светом, и с силой прижал его к груди Арии, прямо над сердцем. И тогда начался ад. Тело Арии выгнулось дугой. Не постепенно, а с такой чудовищной силой, что кости хрустнули. Из ее горла вырвался звук — не крик. Это был вопль вселенной, звук рвущейся ткани реальности, смешанный с нечеловеческим визгом абсолютного, первобытного ужаса. Звук, от которого задрожали стекла в окнах, а Снегг инстинктивно шагнул назад, сердце его бешено заколотилось. Ее глаза взлетели открытыми. Но в них не было сознания. Только безумие. Чистое, неразбавленное, животное безумие панического страха. Они были широко распахнуты, зрачки расширены до краев, залитые кровью белки отражали холодное пламя трав. Она металась на кровати, как рыба на берегу, ее конечности бились в конвульсиях, с силой, ломающей кости. Пена с примесью крови выступила у ее рта. — СНЕГГ! ДЕРЖИ! — заревел Селвин, едва удерживая пылающий диск на ее груди. Его лицо было искажено усилием, по нему струился пот, смешиваясь с копотью. — НЕ ДАЙ ЕЙ УЙТИ! СХВАТИ ЕЕ! Снегг бросился вперед, преодолевая волну леденящего ужаса, исходившего от Арии. Он схватил ее за плечи — ее кожа была ледяной и обжигающе горячей одновременно, под пальцами бешено дергались мышцы. Он впился взглядом в эти безумные, ничего не видящие глаза. — АРИЯ! — его голос, обычно тихий и язвительный, грянул как набат, наполненный всей силой его воли, его магии, его отцовской ярости и боли. — Я ЗДЕСЬ! ВЕРНИСЬ! Он не просто кричал. Он вонзал слова в ее сознание, как клинки. Он представлял себя якорем, вбитым в самое дно океана ее кошмара. Он вспоминал ее смех, ее упрямство, ее глаза, полные жизни, а не этого безумия. Он посылал ей образы — не утешения, а своей силы, своей непоколебимости. Я здесь. Ты не одна. Ты принадлежишь МНЕ, а не этому ужасу. Ария билась в его руках с нечеловеческой силой. Ее вопль не стихал, он превратился в непрерывный, душераздирающий вой. Ее тело выгибалось так, что казалось, позвоночник вот-вот сломается. Она царапала его руки, рвала ногтями простыни, ее нога со страшной силой ударила Селвина в живот, заставив его крякнуть, но он не отпустил диск. — Rumpe catenas! SOLVE ANCHORAM! — Питер выкрикивал заклинания, его голос хрипел от напряжения. Багровый свет из диска пульсировал в такт ее бешеному сердцебиению, пронизывая ее тело, как рентгеновские лучи, выявляя внутри что-то темное, липкое, похожее на черную паутину, опутавшую ее сердце и мозг. — СНЕГГ, ДАВИ СИЛЬНЕЕ! Снегг впился пальцами ей в плечи до боли, до синяков. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его глаза, горящие черным огнем, горели прямо перед ее безумными. — ТЫ СИЛЬНАЯ! — ревел он, игнорируя кровь, стекающую по его рукам от ее ногтей. — ТЫ АРИЯ БЛЭК! ДОЧЬ СИРИУСА БЛЭКА И МОЯ! ПЕРЕЖИВЕШЬ И ЭТО! Казалось, прошла вечность. Конвульсии достигли апогея. Казалось, ее тело вот-вот разорвется на части от внутреннего напряжения. Багровый свет диска слился в одну ослепительную вспышку. Селвин с рычанием, в котором смешалась боль и торжество, вдавил диск ей в грудь. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну размером с небоскреб. Или на крик разрываемой души. Вспышка. Ослепительно-белая, на миг выжегшая все тени в комнате. Тишина. Абсолютная, оглушительная. Тело Арии обмякло, рухнув на подушки как тряпичная кукла. Конвульсии прекратились. Вой оборвался. Пена на губах перестала пузыриться. Глаза… глаза все еще были открыты. Но безумие в них дрогнуло. Как туман, рассеиваемый ветром. Зрачки сузились до точек, белки были все еще в кровавых прожилках, но… в них появилась фокусировка. Смутная, растерянная, невероятно болезненная, но… осознанность. Она моргнула. Один раз. Медленно. С трудом. Ее взгляд, блуждающий, потерянный, медленно поплыл по потолку. Потом опустился. Наткнулся на лицо Снегга, склонившегося над ней, его черные глаза, в которых бушевал ураган эмоций — ярость, страх, невероятное напряжение и… жгучая, невысказанная надежда. Его руки все еще сковывали ее плечи, но хватка ослабла, стала почти… поддерживающей. Она попыталась вдохнуть. Резко, судорожно, как будто впервые. Воздух со свистом прошел через ее пересохшее горло. Она закашлялась — слабо, мучительно. — …г-г… — хриплый, нечленораздельный звук сорвался с ее губ. Голос, не использовавшийся месяц, был чужим, сломанным. Снегг не двигался. Он боялся пошевелиться, боялся, что это мираж, что безумие вернется. Он смотрел в эти глаза, ища в их глубине ее. Настоящую Арию. Ее взгляд медленно сфокусировался на его лице. Спутанный, полный невыразимой боли и ужаса, но узнающий. В уголках ее глаз собрались крошечные капли влаги. Не слезы. Пока еще нет. Просто влага возвращающейся жизни. Она снова попыталась что-то сказать. Губы дрожали. — …па… — прошептала она, еле слышно. Одно слово. Сломанное, хриплое, но осмысленное. — …па…па… И тогда что-то в Северусе Снегге надломилось. Каменная маска спала. Его челюсть дрогнула. Черные глаза, всегда такие непроницаемые, внезапно заволокла влажная пелена. Он не заплакал. Но его дыхание перехватило. Руки, все еще лежащие на ее плечах, сжались не в ярости, а в бесконечном, немом облегчении. Он опустил голову так низко, что его лоб коснулся ее руки, лежащей на одеяле. Его плечи слегка содрогнулись — один раз, два. Он не издал ни звука. Но весь его вид — согбенная спина, дрожащие руки, прижатый ко ее руке лоб — кричал о буре, бушевавшей внутри. Селвин отступил на шаг, тяжело дыша, вытирая пот и кровь с лица. Обсидиановый диск, теперь потускневший и покрытый трещинами, лежал на груди Арии. Темная паутина внутри нее исчезла. Он устало кивнул Снеггу, но профессор его не видел. Весь его мир сузился до хрупкой, дышащей, очнувшейся дочери, чей сломанный шепот «па… па…» звенел в его ушах громче любого заклинания. Ария медленно, мучительно повернула голову, ее взгляд блуждал по незнакомой темноте комнаты, натыкаясь на силуэт Питера, на треснувший диск. Боль, физическая и душевная, еще не накрыла ее волной — она была слишком слаба, слишком дезориентирована. Но она была здесь. В своем теле. В настоящем. Якорь боли был разорван. Ценой невероятной жестокости ритуала и силой воли двух мужчин, один из которых сейчас, прижимаясь лбом к ее руке, выглядел не непобедимым профессором, а сломленным, бесконечно усталым отцом, нашедшим самое ценное, что терял. Пробуждение было не триумфом. Оно было первым шагом из кромешного ада обратно в мир, полный другой, не менее страшной боли. Но это был шаг. Она сделала его.