Эскапада святого Гато

Ещё один тяжёлый день подходил к своему завершению. Монастырь затих в предвкушении надвигающихся сумерек. Только стрекот сверчков и мерное журчание реки прерывало молчание округи. Монахи уже разошлись по комнатам. Прошли последние молитвы, когда послушник по имени Шан наконец вернулся с полей. Усталые и измаждённые, перемазанные известью и потом, они ввалилась в коморку, называемую их комнатой и обессиленно плюхнулись на кровать. Пыльное облако взмыло вверх, всполошив сонную моль. Мелкая тварь запархала в воздухе, закружившись в встревоженном танце. Белая от седины макушка повернулась на бок чтобы тёмные серо-синие глаза могли следить за трепыхающимся мотылём в свете единственного окна. Сегодня луна была особенно яркой, освещая комнатушку почти полностью. Серебро озаряло шкаф, постель, прикроватную тумбочку и 3 угла. Четвёртый из них был неестественно тёмен, будто бы тот, кто там когда-то стоял, забыл забрать с собой свою тень. Шан было не по себе от этого эффекта, потому они старались особо не рассматривать темноту. Голова поскорее отвернулась, нервно прячась в простыни. Подросток замер: задумался о чём-то, утомленно растирая лоб. Угол темнел за их спиной, визуально искажал пространство комнаты. Казалось, что кто-то наблюдал, пускай никого там быть не могло. Чьи-то глаза белели во мраке, широко раскрытые, и недвижимые. У самого потолка, где не должно было быть ничьих глаз. Очень хотелось спать. Мышцы ныли от дневной работы, то и дело заходясь в болезненном спазме. Глаза слипались, болели кости. Было холодно и хотелось залезть под одеяло, погреться, но нельзя было лечь не помолившись. Потому они обречённо сползли с края на пол, волоча за собой покрывало. Стоя на коленях у кровати, юный слуга божий шептал святые слова. Сегодняшний день был особенно паршивым. Сначала утренняя порка розгой. Синяки и ссадины от неё саднили весь день, смешиваясь с солёным потом. Потом святой отец обвинил их в ленности, когда увидел, их спящими в кустах у реки. В полдень. За это лишили обеда. И хоть матушка Анна и вступилась за подростка, но легче от этого как-то не стало. А потом было ещё больше работы, ещё больше забот и огорчений. Ночная бабочка села на кровать. Белый ворон. Отверженное детя... Костяшки побелели, бледный лоб вспотел, зубы хищно впились в нижню губу. Не честно. К ним всегда относились не честно. Отчитывали, наказывали без особого повода, заставляли работать до изнеможения когда другие могли прохлаждаться. Хлоп. Все они чувствовали темноту на дне серых глаз, незримое присутствие за плечами. Угражающее напряжение в воздухе. Мотылёк распластался по одеялу. Шопот усилился, но теперь он исходил не только от послушника. Жалкие черви. Им не достичь рая. Они давно гниют изнутри. Их оскорбляет твой свет. Множество шёпотов, со всех сторон, на разные голоса цедили молитву и скалились. Флакон на шее запульсировал. Хруст. Раздавленное насекомое лишилось крыла. Шан верили честно и пылко, всегда молились с усердием, знали слова святых книг наизусть. Второе крылышко оторвалось. Поэтому, верно, бог и услышал своё детя. Послал им ангела. Ангела, что стоял в углу комнаты, упираясь головой в потолок. Силуэт, без особых определяющих характеристик. У мотыля больше не 6 ножек. Темнота с намёком на лицо. На 4х ещё можно ходить. Нечтó с пронзительным неподвижным взглядом. 3... Ты знаешь что такое боль? Он никогда не говорил напрямую, у него, предположительно, небыло рта. Только наблюдал и иногда его шёпот путался с собственными мыслями Шан. Тогда нельзя было сразу различить что кому принадлежит. Беспутный агнец 2... В горле пересохло. Их друг снова здесь. У них больше нет глаз. Ты – белый ворон, их выклевал. – Но я бы никогда!... 1... По позвоночнику пробежали мурашки. Волосы на загривке встали дыбом. Ты забрал их глаза и теперь за это расплачевешься. Не материальное столкнулось с плотью. Ужас наполнил сердце. Шан затрясло. Они хотели сжаться в комок, превратиться в маленькую агонизирующую точку в пространстве, забиться в истошном крике, умолять о прощении. Но снаружи они лишь недвижно стояли на ослабевших коленях. Безропотно молчали, не способные издать и звука, пока их внутренности выжигал страх. Ладонь коснулась шеи. Тонкие паучьи пальцы обхватили оба плеча, доставая до нижних рёбер, большой упёрся в позвоночник. В каждом было по пять фаланг. Ангел не двигался. Рука тянулась из угла гротескным бескостным канатом. Страданиями ты окупишь кровь – Да – мертвенно прошептали белые губы. Терпи и тебе воздастся Новая волна боли прокатилась по телу. Губа лопнула и рот залила кровь. – Да простит меня Бог за мои прегрешения. Да отрину я слабость свою. Да светится имя твоё. Да пребудет слово твоё. Да настанет царствие твоё. Каждое исторгаемое слово давалось с трудом. Они шли уже не из горла, но откуда-то из глубины самого их естества. Голоса нарастали, всё громче и громче. Они вопили и смеялись, пока пальцы перещитывали под собой детские рёбра. Плата за грешность Моления Шан стали громче в унисон с какофонией. Они стали стинать издавая животные звуки в постель. Рука всё давила на позвоночник. Из груди рвался рёв. В уголках рта собралась кровавая пена, которая тут же оставалась на одеяле. Шан казалось что сейчас они ослепнут, сломаются, обезумят лишившись рая. – Заткнись, паршивец проклятый! Резкий грохот сотряс ночной воздух и всё прекратилось. В монастыре были тонкие стены между комнатами (и не очень благодарная публика). Седовласый послушник встал отряхиваясь и ещё немного подрагивая, мотнул головой, утёр рот рукавом, разделся, лёг и быстро заснул. Время молитвы окончено. Наступил новый день .