vivere memento

      Датч забыл какая птичка нашептала ему о месте, где покоился Артур.       Надгробие на вершине холма было украшено увядшими цветами, а за ним прекрасный вид на скалистые горы и пушистые, напыщенные ёлки — мир, в моменте, казался мелким и незначительным, а Датчу помнилось как Артур представлял свою смерть. Ветер холодный и беспощадный трепал волосы, а твердь под ногами — сухая, утрамбованная земля. На надгробии надпись: «Блаженны те, кто ощущает голод и жажду по праведности». Ныне 1911 год.       — .., ибо они насытятся. — шепотом заканчивает недописанную строку.       Датч — никогда не станет сытым и свободным от паранойи, эго, психики. Датч — никогда не будет счастливым. Время — вспять не повернуть, точно не в этой жизни, а его разум больше не способен мыслить рационально, ведь все что в нем сохранилось это иллюзорные чувства подталкиваемые больным бредом. Падая перед могилой на колени, сухими, обветренными губами Датч целует крест. Впервые, с момента смерти Артура он его проведал, а появится спустя двенадцать лет стыдно. Дрожащие руки впиваются в землю со страхом, что возникающие на задворках сознания мертвецы его заберут, чью плоть он ел в особенно холодные зимы, когда нельзя было высовывать нос к Пинкертонам. Сначала с надобности, потом — просто не смог отказаться.       Плоть теплая: согревала желудок, давала тепло телу и сердцу. Животных есть становилось все труднее, потому что человечина стала зависимостью, а обычное мясо вызывало отвращение. В его комнате по прежнему стоит ванная, в которой расчленял — отделяя конечности словно куклам, и, порой надышавшись металлическим запахом крови он блевал себе прямо в руки, пытаясь затолкнуть куски обратно в рот. Но, сейчас под ногтями грязь, под руками твердь, а в ней родные останки. Смотря на крест он надеется, что Артур сейчас назовет его имя, подойдёт обсудить какое-то, мать его, ограбление, а надгробие окажется не более чем шуткой. Вот только: этого уже как десяток лет не происходит.       Закат близко, а воздух заметнее становится холоднее и ветренее. И все это напоминает Датчу их последнюю встречу. Голоса в голове становятся громче, они шепчут разом — Артур молчит. Мир Датча сужается до вершины горы и ему снова становится страшно: снова идут; верят; надеяться на него; хотят убить; предать. Мертвецы или живые люди? Кто-то остался в живых? Он их приближение чувствует, слышит. Кого? Сердце бьёт чечётку тук-тук тук-тук тук-тук туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук и ему снова холодно. Снова голодно. И до конца жизни одиноко.       Поднимаясь с колен подбирает в руки лопату, ведь не уйдет без того ради чего пришел. Копать приходится — долго, монотонно, тяжело, пока лопата глухо не ударится в деревянную крышку гроба. Немного потрудится чтобы вскрыть её можно было без всяких усилий, расчистить землю и.., получилось. С виду «несчастная коробка» ещё не разложилась, а это значит что его другу теплее. Артур — уже мумифицированный скелет, в костяных ногах которого стоять приятно; оглядывать труп с теплом — пошло. И на его остатках неизменная черная бандана вокруг шеи, пшеничные волосы и голубая рубашка. Датчу нависшему над скелетом, видится, что Артур спит — чужие щеки такие же румяные, как на той проклятой заснеженной горе. Голоса мертвецов звучат не так громко, как звонкий смех Моргана в черепной коробке. И, он бы отдал всё, чтобы снова увидеть его рисунки. Выглянуть с гроба этим вечером — ошибка, оборачивающейся ветром в лицо, но можно узреть как последними лучами солнце заканчивает день.       Вне — призраки Датча громче.       Ёжиться, нервно хихикает от холода, а страх — стихает. Керосиновая лампа зажжена и стоит в ногах Артура, когда Датч пододвигает труп чуть вбок и ложится рядом. Голоса тише. Морган ему как сын, но он ещё и друг. И… не родительская, в том числе не дружеская шалость — обнять мертвеца за талию. Но, Датч ван дер Линде себе позволяет, так же как позволял очень многое. Давно позабытое чувство смущения возвращается, в момент, где под рукой тепло живого тела: ладонь поднимается и опускается вслед за размеренным дыханием мужчины, а Датчу кажется что они снова молодые.       — Ты такой красивый, Артур, — шепот в шею, пока рука заправляет прядь за ухо. — Ты никогда не считал себя таким, но я не вру.       У Артура образ живой, свежий, словно все болезни мира никогда не омрачали его лицо: небритая щетина, подрагивающие во сне длинные ресницы, сильные руки и крепкая фигура — прекрасны. Тепло Артура опаляет бок Датча своим жаром. Керосиновая лампа у их ног кидает грубые тени на лица. Земля их принимает — в ней тепло и сыро. Датч жмётся поближе, глаза щиплют слезы, он смотрит на звёздное полотно.       — Прости меня, сынок.       Под боком весёлое, саркастичное хмыканье на что Датч поворачивает голову и видит — Артур ему улыбается, смотрит всем существом: глубокими, голубыми глазами прямо на него. Датч дрожащей улыбкой ему отвечает, и в след за улыбкой дребезжит всё: тело, душа и сердце.       Он никогда не простит себе свои ошибки.       Датчу не слышны голоса, когда Артур смотрит на него так. Нет никаких вопросов, решений, планов и мечтаний — рядом с Артуром нет тревоги. Безопасность и умиротворенность Датч не ощущал уже много лет и вот — она льнёт к нему; закрывая глаза он обнимает Моргана сбоку. Хочется верить в то, что они где-то в другой жизни, о которой Датч мечтал и стоит открыть глаза — начнётся новый день.       Открыв глаза, перед собой он видит только труп —       сына, друга, близкого человека.       Солнце светит ярко, прямиком над разрытой могилой. Но, новый день не наступает. Этот кошмар длится уже десяток лет и до самой его кончины он не закончится, — отчетливо это понимает, когда целует череп Артура.       И только голоса в голове подсказывают, что скоро будет новый.       Датч улыбается.