Карточный долг, или Дело чести

      Где-то вдалеке кричал петух. Осужденный, имя которого он не запомнил, даже не пытался молчать при жестоком избиении ногами. Да и вообще, к чему запоминать имена петухов, если они все «она» или «мала́я»?       Петуха было жаль, но не очень: судя по всему, этот ушлепок опять растелешился в коридоре и не давал нормальным мужикам пройти. И вот эти остатки жалости, а не полнейшее презрение, еще помогали ему более-менее оставаться человеком.       Он взял лист бумаги, ручку. Писем на общем режиме, к счастью, можно было писать бесчисленное количество, поэтому не было нужды связываться с малявами и, что самое главное, втягивать во все это мать. Так называемый культ матери ему не особенно нравился, ведь у многих матерей было не за что уважать, но его Дарина Олеговна и вправду была святым человеком — ни разу не отказала ему ни в одной отсидке.       Да, он старался не злоупотреблять помощью уже старенькой женщины: конечно, грелся с воли, но ни разу не обмолвился, что этого грева было недостаточно. Однако в вопросах денег такой принципиальности не было, ведь карточный долг — дело чести.       Карточный долг — дело чести… Нет, он об этом слышал и раньше, в детстве, но только здесь, в бараках, прочувствовал всю остроту и тонкость вопроса. За неуплату карточного долга могли и убить, и перевести в опущенные. И первое, и второе было одинаково ужасным.       «Здравствуй, дорогая мама!» — эти строчки легли легко и быстро.       «Надеюсь, ты жива и здорова», — продолжение было тоже обыденным.       «А я, дурак, опять проигрался в пух и прах», — к чему темнить?       Подумал. Вписал не просто сумму долга, но еще и накинул на всякий случай пять тысяч — зачем гонять мать по пустякам лишний раз? Не приведи Господь, уже часовые с вышки будут в нее стрелять… Попросил вложить в пакет папиросы и чай, больше для отвода глаз — вдруг кто увидит? Вот, в принципе, и все… Осталось ждать дня Х.

***

      Дарина Олеговна знала, что письма от сына не несут ничего хорошего, ведь все, что можно было сказать прямо, он говорил во время свиданий.       Раньше она приезжала к нему каждую неделю, потом, когда стало тяжело тащиться через весь город, начала ездить реже — раз в месяц. Однако по срочным вопросам она была готова подорваться если не в любое время суток, то как минимум в любое светлое время суток.       В назначенный день и время — примерно ведь понятно же, сколько письмо будет идти по городу — он уже ждал ее во дворе колонии. Как и всегда, Дарина Олеговна сняла пальто, платок, повесила их на дерево. Было холодно, но в пальто особенно не размахнешься, да и платок будет мешать.       Еще лет десять назад попасть в цель не было проблемой. Потом и руки начали болеть, и глазомер стал хуже. Сегодня же сверток попал прямо на запретную зону — как раз между колючек.       «Пропали и деньги, и продукты», — подумала Дарина Олеговна — статья КоАПа, номер которой она уже не помнила, была неумолима.       «Но, может, за деньги удастся выручить сверток?» — не говорить, что в нем, папиросы, казалось, все равно просвечивали через пакет, отдать половину денег — хотя бы вторая останется ей, а не будет конфискована.       «В следующий раз вообще не поеду. Хватит, сколько можно! И вообще, изобьют его там за карточный долг — сам виноват, кому надо убивать прямо на зоне — только сроку добавят», — Дарина Олеговна про петухов не знала, а сын любезно хранил психику матери от лишней шокирующей информации.

***

      Он свистнул. Дарина Олеговна размахнулась, бросила сверток. Он следил за летящим свертком так, как не следит спортсмен на Олимпиаде за летящим молотом. Сперва ему казалось, что сверток не перелетит через забор, но он поднялся на нужную высоту. Потом… Казалось, перед глазами все померкло, но одна мысль в голову пришла. Не только ему. Те, кому он был должен, или просто любители поглазеть на бесплатный аттракцион, буквально толкали его в бок: «Смелее! Вперед!»       — А ну пошли отсюда! — выругался он. — На клоунов будете в цирке смотреть! А я вам не клоун.       За убитого при попытке побега давали десять суток отпуска — неплохой бонус, направленный на то, чтобы подлатать нервы после невольного злодеяния. Он это знал, как знал и то, что часовые делятся на два типа: одни предпочтут стрелять в воздух или ноги, другие — на поражение. Однако остаток срока в петушином углу был еще страшнее. А если подумать о том, что не остаток срока, но и все последующие — вообще проще руки на себя наложить, а тут это любезно сделают вместо тебя — даже не надо переступать себя.       — Гражданин начальник, мать курева передала и промахнулась, разреши? — крикнул он.       Часовой махнул рукой. Как понимать этот жест? А кто бы знал… Но оставалась слабая надежда, что эта отмашка означала разрешение нарушить все возможные правила.       Он подошел к забору, прикидывая, где лучше лезть. Потихоньку начал вскарабкиваться, понимая, что если нога соскользнет и он упадет — пара месяцев в травматологии обеспечена. Добрался до середины, верх был уже совсем близко…       Выстрел на поражение, два предупредительных в воздух — а пусть никто не говорит, что он сразу стрелял в цель. И ведь не поймешь же потом, что предупредительные были после первого выстрела, да и, впрочем, кому это надо?       Он упал на внутреннюю часть дворика колонии.       «Ну вот, пропали деньги», — наверное, подумали многие, разбегаясь, чтобы не быть свидетелями.

***

      Раздался выстрел, следом еще два.       — Сыночек! Сыночек! Что с тобой? Ты меня слышишь? — кричала Дарина Олеговна.       — Бабку уводи, — Дарина Олеговна была уверена, что ей это не показалось, а буквально через мгновение к ней подошел солдатик: — Мать, иди отсюда, пока статью не впаяли.       — Что с ним? — взволнованно спросила Дарина Олеговна. — Что с ним!       — Мать, тебе сообщат, — ответил солдатик.       Бездыханное тело сына перебросили через забор в сторону воли: десять суток отпуска — вещь приятная, но просто так ее не дадут.