Люби меня вечно...

***

- Иллуми? Эй, Золдик…на что опять отвёлкся? – обвиняющие нотки в бархатном голосе могли бы вызвать угрызения совести, если бы она была. Золдик перевернул страницу партитуры, даже не глядя на Куроро. Со стороны за всем наблюдал Хисока, отпивая что-то едко пахнущее из своего стакана. - оставь его….после встречи с тем пианистом Лу-чан стал совсем одержим музыкой. Ты его только сегодня таким видишь, а я?....наблюдаю каждую встречу. – фыркнул Моро, отворачивая голову от унылой картины. Попытки Куроро вытащить скрипача из его собственного мира были….провальными. Иллуми лишл изредка на что-то кивал или отвечал даже суше, чем прежде. Более того, к разочарованию Хисоки, не реагировал раздражением даже на подколы. Насколько же хорош этот пианист, что Иллуми учит и учит ноты прилежнее, чем когда грозило наказание от суровых родителей. Моро однажды видел старших Золдиков, и…..не хотел бы пересекаться с ними снова. Они не столько пугали (хотя, конечно, влияние в определённых кругах у них было достаточным. Непонятно, почему они решили отдать старшего сына в музыкальное училище. Возможно, из-за карьеры его матери в прошлом? Кто знает, Моро не хотел копаться в истории этой семьи), сколько отталкивали своим холодом и резкостью. У его отца лицо даже не менялось, а мать была соишком острой во всём от слов до внешности. Неприятно острая. Резала и колола даже не имея повода для агрессии. Внезапно телефон Иллуми пиликнул, и бросив взгляд на экран тот захлопнул сборник с произведениями, оставляя карандаш между страниц. И подхватив плащ с сумкой через плечо поднялся с места, коротко прощаясь, исчезая из небольшого закутка небольшого бара, что находился недалеко от дома Куроро. Они собирались здесь, когда у того появлялось от работы время. - до встречи. Скиньте мой счет в сообщении, - привычно уже за текущие пару недель кинул слова Золдик, исчезая за поворотом к выходу из заведения. Друзья проводили его двумя парами напряжённых глаз, сидя после ещё какое-то время в тишине. - он меня раздражает, - выдохнул сквозь зубы Куроро, откидываясь устало на диван. Серые, почти чёрные в полумраке бара глаза остановились на кусочке льда, что почти растаял в низком бокале. Янтарная жидкость казалась темнее, напоминала цветом необычные радужки, только вот чьи….Люцифер перебирал в голове знакомых, никак не находя похожий оттенок. - Иллу? Соглашусь…..- вновь тихий, но нервный звон стекла, - не понимаю, он и раньше не особо то с торомозами был… - можешь рассказать ещё раз? Иллу вроде искал аккомпориатора? – голос Куроро едва заметно звучал заинтересованно. Больше отдавая раздражением. Стараясь спрятать нахмуренное выражение за бокалом с растаившем льдом. - ох, Ро, судьба – такая сука…..- привычно усмехнулся Хисока, предпочитая считать все лишь шуткой с меняющимися правилами игры. Симпатия к Иллуми….за несколько лет она никуда не ушла, но влезть к Золдику внутрь удалось не ему, а, похоже, какому-то пианисту, - кто же знал, что придя на отчётник к брату Иллу, мы встретим в тихом уголке этажа нечто….будто сросшееся с стоящим там пианино…. - каким по счёту номеров выступает твой брат? - десятым – коротко бросил Золдик другу, поднимаясь по лестнице. Концертный зал школы, где раньше учился Иллуми, а сейчас там занимался Каллуто – самый младший из его братьев, находился на четвёртом этаже. Проходя по знакомым, слишком знакомым коридорам, лестницам. Мимо кабинетов, где провёл столько времени, занимаясь скрипкой, фортепьяно, сольфеджио. Даже хором в первые 5 лет музыкальной школы – это было обязательно для всех. И хотя слух позволял дать голосу опору – выражать эмоции через слова Иллуми претило. Вспоминались наказания родителей в детстве за противоречащие им мнение. Лучше музыка. Там окраску можно трактовать так, как слышит её каждый в отдельности, вопреки написанному композитором. - ох, так у нас ещё есть время, может выйдем лучше на улицу? – попробовал повернуть вниз по ступенькам. Однако его поймали за воротник рубашки, чуть дёргая вверх. - нет, идём. - ты же знаешь, как я не люблю слушать этих детей? Эй, это целых 25 минут, разве не скучно сидеть среди всех родителей зала? – отпираясь словами брёл Хисока, всё же следуя за другом, - они же не умеют ничего особо…. - не капризничай. Мой брат тоже ничего не умеет? - этого я не говорил. Гены пальцем не заткнёшь, Иллуми. Но остальные? Золдик лишь чуть закатил глаза, не отвечая больше ничего. Разговоры были не его сильной стороной. Тем более с Хисокой. Слишком подвешенный язык. Дойдя до 4 этажа, где уже началось выступление первого участника. Даже через закрытые двери раздвалась игра на рояле. Местами неритмичная, что замечал острый слух Иллуми. Вот здесь ребенок как раз сбился с пунктирного ритма. А здесь сыграл на восьмую меньше. Постояв некоторое время, чтобы не входить внутрь во время игры, Иллуми отметил ещё и недоигранную шестнадцатую. Он знал эту пьесу – сам её играл в школе. И только Иллуми потянулся к ручке двери, когда последняя клавиша была нажата, и ещё до того, как зал поймёт, что это конец произведения. Однако в тишине этажей школы, где-то со стороны лестницы, раздались тихие звуки фортепьяно. Совсем негромкие, что не помещают концерту, но достаточные, если уловить момент полной тишины. Кукольно-пустые глаза метнулись к лестнице на пятый этаж, где почти не горел свет. И Золдик неожиданно для себя сделал шаг на звук. Так чисто сыгранная трель тридцатьвторых на клавишах старого, как помнил Иллуми, фортепьяно в конце пятого этажа. Не замечая недоумения на лице друга, что только и хотел спросить, почему Иллуми передумал идти в зал, куда сам же и тащил ноющего моро, Золдик поднимался по лестнице неестественно тихо. Боясь спугнуть звук. Пианист. Как мало на его памяти музыкантов, что нравились ему. Не те, что были с идеальной техникой. Вернее, ее наличие обязательно, но что-то нужно было помимо неё. Что-то, что отзывалось бы в душе самого Иллуми, спрятанной за семью печатями. Хисока открыл рот, чтобы окликнуть, но вскинутая белая ладонь заставила также его и закрыть. Золдик был грубоват. Но когда это касалось репетиций и музыки – становился в разы злее и нетерпеливее, придирчивее. Никакого отголоска терпимости к другим. Иллуми неосознанно шёл почти на носках, чтобы не было слышно стука каблуков. С каждой ступенькой, открывалось больше пространства этажа. Черные глаза стали внимательными, вцепляясь в силуэт у фортепьяно. У того самого инструмента в конце этажа, как и предполагал Иллуми. Сколько раз он там сидел, играя от скуки, пока ждал результаты или в перерывы между занятиями. Кончики пальцев закололо от нахлынувшего ощущения уже местами потёртых клавиш, от их стука друг о дружку при игре. Инструмент старый, но его регулярно настраивали и чистили. Это было уважением к тому, кто вырастил столько музыкантов, позволил стольким быть уверенными перед экзаменами или концертами, повторяя на нём партитуры. Настройка струнных, духовых, распевка – это фортепьяно видело много и многих. Иллуми, пока учился здесь, всегда ревностно следил за инструментом. Видя, что дети нобдуманно хлопали крышкой, или младшие стучали по бело-чёрной дорожке, Золдик злился внутри, делая холодным голосом замечание. Отбивая всякое желание повторять подобное у виновных. И сейчас, поднявшись на пятый этаж, проходя мимо старого кабинета сольфеджио и музыкальной литературы, Иллуми всё ближе двигался к широкоплечему силуэту. Длинные белые волосы играющего, собранные в низкий аккуратный хвост, выглядели ярче в полумраке коридора. Движение плеч, предплечий, прямая спина, наклоняющаяся в какие-то моменты или, наоборот, откидываясь чуть назад. Колыхались пряди, звенели тихо ноты. Разве можно так аккуратно, душевно играть? Как пытаться спеть тихим голосом партию первых соправо или выше, не сбивая звука – сложно без сильного контроля голоса. Петь громко – легко. Петь низким голосом тихо – просто. Золдик так и стоял чуть позади мужчины, наблюдая за жилистыми длинными пальцами, так легко касавшимся клавиш, которые перебирал подростком Иллуми. Переливы нот, смена темпа. Заслушавшись, Золдик даже не сразу вспомнил название произведения. Не вспомнил и про застывшего на середине лестницы Хисоку. Желтые глаза смотрели на спину друга с недоумением, сменяясь каким-то странным пониманием. Возможно, сейчас Моро и осознал, что никогда не станет причиной такого поведения Золдика. Он не сможет конкурировать с музыкой, с людьми, что через звуки дотягиваются до души Иллуми. Если такие существуют. Возможно….сейчас они нашли именно такого. Забыв про концерт, про время, Иллуми лишь стоял и слушал, впитывал глазами и чутким слухом любое движение, вплоть до шуршания одежды пианиста, что и уловить то почти нельзя за фортепьяно. А тот не обращал внимания на подошедшего, находясь в своём мире. Отзвучав финальным аккордом, фортепьяно неохотно затихало. Иллуми почувствовал укол разочарования, даже злости «уже всё? Как….в этом концерте есть и вторая часть, а ещё…» - и только после Золдик опомнился, что человек не обязан играть всё целиком. Опомнился, когда чуть хриплый, приятно низкий голос обратился к нему: - понравилось? – мужчина даже не повернулся, так и сидя перед открытой крышкой инструмента, глядя на пожелтевшие от времени белые клавиши, чёрные, приобрёдшие тусклый серый оттенок с потрескавшимся лаковым покрытием. Молчание длилось пару секунд, прежде чес Золдик наконец ответил. - да….вы можете сыграть вторую часть? Ответ короткий, странный, возможно. Он видит человека, его плечи и часть профиля, пальцы – впервые. Этажом ниже скоро выступит брат, поддержать которого он пришёл, чтобы Каллуто не пережил того холода, в котором рос Иллуми. Стоило бы уточнить, кто этот человек – Золдик раньше никогда его не встречал. Мужчина не мог ведь не иметь отношения к этой школе. Почему они не пересекались, помня, сколько в этих стенах провёл времени Иллуми. Но сейчас это было едва ли не первое за жизнь желание, искреннее делание именно Иллуми. Не жаждой совершенства, когда просишь купить, сделать и рассказать необходимое. Нет, без второй части концерта для фортепиано от незнакомца Иллуми точно бы обошёлся. Внешний Иллуми. Ребёнок же, запертый внутри, недолюбленный, робко потянулся рукой. Пианист усмехнулся, поднимая длинные кисти. Без слов опуская пальцы на клавиши, не примеряясь заранее к аккордам. Вместо ответа начиная играть. Звуки полились вновь, заставляя Золдика замереть на том же месте. Двое музыкантов будто исчезли в собственный мир на двоих и для каждого в отдельности. Впервые по коже Золдика проходились мурашки от кульминационных мест, от тихого перебора, что трогал деликатностью игры. Мелькающие пальцы не сбивались с ритма, играя оттенками громкости, темпа. Даже меняя в угоду своему настроению звучание, пианист не вызывал злости у Золдика. Потрясающе. Завораживающе. Простого «красивого» Иллуми было недостаточно, чтобы это описать. Хотелось коснуться. Не пианиста – его нот. Провести рукой по прохладным звукам, появляющимся под этими тонкими умелыми пальцами. Коснуться призрачного звучания сочетания верхних октав, окунуть руки в холодную воду нижних. Хотелось вплыть на всю глубину, рассматривая ледяную толщу воды. Золдик потерялся. Ощущение, что в себе, в жизни. Музыка оказывает удивительное влияние на людей, на их психику и баже физическое состояние. Иллуми даже не смотрел на музыканта, на его пальцы – ноты, звуки – всё, что важно. Вторая часть закончилась ещё быстрее, заставляя едва ли не сморщиться от негодования. Почему композитор написал так мало? Иллуми сделал шаг к мужчина, издавая едва слышный стук каблука. Встал сбоку, глядя пару секунд на клавиши, руки, что лежали на коленях музыканта. И лишь после поднял чёрные, будто на секунду ожившие глаза к лицу мужчины. Внешность пианиста была даже не слишком симпатичной: уставшее чуть худое лицо, нос с горбинкой, странного оттенка глаза, хотя в темноте не разберёшь. Белая челка и длинные пряди у лица. Прямая спина едва заметно ссутулилась из-за опущенных вниз плеч. Снисходительная, будто тёплая улыбка кольнула вместе с полуприкрытыми глазами. - может и третью часть хотите? – как этот человек может даже говорить в тон своей игре? Золдик молчал, глядя на мужчину. И лишь после, заметив, как лениво машет ему Хисока с лестницы, прислоняясь к перилам, отмёрз, возвращая привычный собранный и холодный вид. - хочу. Кто Вы и как Вас зовут? Я здесь не видел Вас раньше. – Золдик и такт – не самые близкие вещи. Скорее «краткость – сестра таланта». Вновь мягкий короткий смешок. Аккуратное движение рук, что бережно закрыли крышку инструмента. Встав из-за фортепьяно, мужчина оказался выше Золдика почти на полголовы головы. - неудивительно. Я учился здесь только по специальности….не так часто можно увидеть школьника, что сидит лишь в одном кабинете. – впервые слух Иллуми обернулся странной шуткой – Золдик вслушивался в голос. Приятный человек. Восхитительно играет. Следующий вопрос вырвался сам собой, забыв про имя мужчины: - вы аккомпанируете? Мне нужен пианист. Я оплачу. - у меня уже есть ученики, уважаемый Золдик, я не беру новую нагрузку, – неожиданно для себя услышал собственную фамилию Иллуми. На немой вопрос пианист лишь улыбнулся, - вы же звезда этой музыкальной школы, страны. Было бы странно вас не знать. Иллуми потерялся. Связь с миром едва ли не утеряна. Золдик не помнил, как спустился по лестнице, где его подобрал Хисока, как они дошли до зала и заняли места. Не помнит он и выступления Каллуто, смотря куда-то в пустоту на сцене. Музыка, пальцы, улыбка и голос. Ему нужен этот пианист. Золдик не посмел бы назвать это любовью – любое проявление и собственное осознание симпатии прошло мимо него, когда подростки начинали встречаться и шушукаться по углам. А поступив в училище, ему и вовсе стало не до этого. Складывалось ощущение, будто романтическая составляющая Иллуми была атрофирована. Даже к младшему брату он проявлял своеобразное «тепло». И сейчас, встретив этого музыканта, Иллуми не посмел бы назвать это чувство любовью. Оно даже звучало неправильно. И любить он не умел. Не умел никого и ничегоч кроме музыки. И если для такого восхитительного звучания ему нужен был каталищатор – человек….то скрепя сердце Золдик на это согласится в диалоге с самим собой. Вспомнив, что не взял номер, Иллуми после концерта незаметно для чужих, но видимо для друга и младшего брата забегал глазами, метаясь внутри, ища высокую фигуру с хвостом белых длинных волос. Нет. Не нашёл. Толпа бесполезных шумных людей, фотокамер. А одного единственного пианиста не видно. Из школы он выходил в угрюмом настроении. Не злом, не нервном. Именно разочарованно-грустном. Такого не было давно. Каллуто молчал, идя к машине рядом с братом. Золдик, до сих пор кривясь внутри, но заставил себя потрепать младшего по волосам. Черные, чуть длинные, будто подходящие на старшего, пряди казались шелковыми. Ладно, Иллуми было не так уж неприятно. Непривычно. Но Каллуто не заслужил игнорирования. Его не замечала вся семья. На Иллуми хотя бы вешали ожидания. Каллуто стал его ответственностью. А он сегодня так легко пропустил мимо чутких ушей его выступление. Спасибо, что Хисока его записал. Надо будет позже чем-то ответить. Пусть это и не было в его привычке. Пусть. Сегодня слишком много потрясений для обычно стабильного разума Иллуми. Стабильного в своих угнетениях и угрызениях самокритики и пренебрежения старших. Пианиста он найдёт. Не зря же звезда школы до сих пор. Обязан. Пусть мужчина и растворился, словно дымка тумана. Что даже у фортепьяно на пятом этаже не осталось даже ощущения его присутствия – Иллуми всегда отличался завидным упорством.