Само собой

– О, Ли, доброе утро! – слышит Минхо голос Джисона и, оторвавшись от проверки контрольных, машет коллеге. – Давно пришёл? – Полчаса назад где-то, – уныло отвечает мужчина, потирая глаза. – И уже успел проверить кучу всего? – похлопывает Хан по стопке бумаг на столе Минхо. – И даже без кофе? Он торжественно водружает на столешницу стаканчик и громко отхлёбывает из своего. – Джисон, твою мать, сколько раз я говорил, что оторву тебе голову за то, что ты швыркаешь?! – вскипает Минхо, моментально забыв о благодарности за кофе. – Но ни разу не оторвал, – беззаботно пожимает плечами Хан, устраиваясь за столом напротив. – Значит, прям сейчас оторву! Он вскакивает со стула и тянется к Джисону, который заливается смехом, отбиваясь от Минхо. – О, учитель Ли буйствует с самого утра! – восклицает вошедший в учительскую Хёнджин. – И как только тебя дети терпят? – Иди учи своих детей! – пыхтит в ответ Минхо, пытаясь добраться до Хана. – Они у тебя ни бельмеса в литературе! Хёнджин в ответ корчит рожицу и элегантным движением вешает пальто на спинку стула. Учитель Хван вообще словно рождён элегантностью: всегда одет с иголочки, волосы аккуратно уложены, лёгкий макияж придаёт его лицу естественную свежесть. Словом, завидный жених, и, если бы не отвратительный характер и Чанбин, вечно околачивающийся рядом с ним, Минхо давно бы приударил за Хёнджином. – Всё, всё, прости! Прости! – верещит Джисон, по-прежнему борясь с Минхо. – Я буду следить за собой! – Ты мне пообещал, – по-отцовски грозит пальцем Минхо и, откинувшись на стул, поправляет сбившийся воротник рубашки. – Никаких манер! Он достаёт из ящика стола зеркальце, зачёсывает чёлку, после битвы с Джисоном превратившуюся в беспорядочные пряди, со вздохом возвращается к контрольным. Сколько бы он ни пытался достучаться до учеников, ничего не меняется: как и несколько лет назад, когда он только пришёл преподавать в школу, всего несколько человек тянутся к знаниям, немногие перебиваются с тройки на четвёрку, а остальные человек пятнадцать заваливают каждую контрольную. «Снова собирать родителей!» – с досадой думает Минхо, вписывая в клетку в журнале очередную двойку. – Сынмин, у нас в конце месяца планируется собрание у шестых классов? – спрашивает он, повернувшись в сторону учителя информатики. – Я тебе что, секретарь, чтобы всё знать? – Сынмин. – Ну да, будет, а что? – Да так, нужно отпинать некоторых родителей за то, что не следят за своими детьми. – О-о-о, это опять наш грозный учитель Ли! – раздаётся с порога, и Минхо прикрывает глаза, всеми силами сдерживая нарастающий гнев. Только не он, только не снова! Этот противный учитель Бан, который наукой считает только свою историю! – Видимо, грозный учитель на старости лет стал несколько тугоухим, – продолжает поясничать Бан Чан, приближаясь к столу Минхо. – Чего вы, делаете вид, что меня нет? Учитель Ли крутит между пальцами ручку, пишет похвальные слова в контрольной отличника и считает до десяти. Вдох. Выдох. Погнали. – Учитель Бан, может быть, у меня и проблемы со слухом, но я хотя бы веду себя прилично. Я не уязвляю достоинство окружающих меня людей и не зажимаюсь со стажёрами по подсобкам вместо подготовки к урокам. Минхо отчеканивает слова с холодной надменностью, смотря Чану в глаза, и с удовольствием отмечает, как ухмылка сползает с его губ, а лицо теряет краску. – Вы не позволяйте себе больше того, что имеете право говорить, – гулко проговаривает учитель Бан, и в его тоне Минхо различает с трудом скрываемую угрозу. – Это были мои слова, – спокойно отвечает учитель Ли: он не боится Чана и умеет за себя постоять, когда подобные надменные личности позволяют себе слишком много. – Думайте, что говорите. Я не ваша очередная пассия, чтобы доходить со мной до панибратства. Мы всё ещё коллеги. Чан, сощурившись, несколько секунд смотрит на Минхо, а потом, к его удивлению, молча возвращается на своё место. «Какой-то он не от мира сего, – думает учитель Ли, то и дело скашивая глаза в сторону историка. – То лезет без мыла, то в момент охладевает. Я его задел?..» И нет, Минхо не совестно. Он чувствует, что поступил правильно, когда пресёк насмешки последних нескольких месяцев. Чан пришёл к ним в начале учебного года, а сейчас уже без пяти минут Новый год, и всё это время он капает Минхо на мозг, выделив его, почему-то, из толпы коллег. И снова нет: симпатией со стороны Чана здесь и не пахнет: Минхо знает, как выглядит дешёвый флирт, да и учитель Бан не подросток, чтобы, условно, дёргать за косички понравившуюся девчонку. Просто у Чана шкодливый характер, и у него, видимо, несколько раз в месяц случается ретроградный Меркурий в Луне, из-за чего он становится вредным и раздражительным, как ребёнок. Как ребёнок, точно! Именно поэтому Минхо почти четыре месяца никак на него не реагировал: он привык работать с детьми и Чана воспринимал как мальчика, который всего лишь требовал чужого внимания. А сегодня он впервые дал ему отпор – видимо, поэтому учитель Бан так внезапно стушевался: он не ожидал, что его же пощёчина вернётся к нему с двойной силой. Уроки проходят терпимо: в среду у Минхо их всего четыре, поэтому на обед он всегда приходит в приподнятом настроении, раздражая уставших коллег, которым куковать в школе до вечера. Разве что Сынмин освобождается почти в одно время с Минхо: после обеденного перерыва проводит всего один урок – поэтому по средам учитель Ли задерживается в учительской, проверяя сочинения ребят, написанные на корявом японском, и дожидается друга. А потом Сынмин заходит за ним и они вместе идут прогуляться по вечерним улицам или посидеть в кафе за чашкой облепихового чая. Вообще, когда Минхо устраивался в начальную школу, он думал, что весь педсостав будет ворчливыми женщинами за пятьдесят, но, видимо, когда-то он очистил свою карму, потому что в школе для мальчиков всеми преподавателями были мужчины. И это, на самом деле, было правильным подходом: парни, недавно окончившие вуз, лучше, чем преподаватели-девушки, понимали мальчишек, потому что сами в детстве были сорви голова. И, честно, Минхо не собирался заводить близкие знакомства, потому что через пару лет планировал переехать в Японию, жить там с кошкой в домике с видом на море и преподавать в сельской школе. Однако жизнь распорядилась по-своему и он не только никуда не поехал, но и не стал молчаливой тенью педсостава, потому что внезапно для самого себя нашёл друзей. Первым его другом стал Сынмин. Он хоть и мог цепляться к Минхо, но никогда не переходил границы и шутил над ним с братским теплом. Да и сам по себе учитель Ким был смышлёным, добрым и усердным, на выходных ездил волонтёром в собачий приют и коды свои разжёвывал ученикам с удивительным воодушевлением, и это нашло отклик в душе трудолюбивого Минхо, который отдавался своему делу с головой. А ещё Сынмин походил на Минхо в другом смысле: он был геем. И в целом Сынмин своей ориентации не скрывал, но Минхо, честно, долго о ней не знал, пусть и говорят, что рыбак рыбака… Просто в первые месяцы работы он постоянно перерабатывал, поэтому ему не было дела до личной жизни друзей, а потом, после какого-то корпоратива, Минхо увидел Сынмина сосущимся с кем-то из стажёров, и всё встало на свои места. Они потом об этом поговорили, Сынмин поблагодарил Минхо за то, что тот не спалил его перед начальством и правдой и неправдой открестил его, мол «учителю Киму стало плохо и он пораньше уехал домой». Сам Сынмин, конечно, Минхо давно раскусил, хотя тот никогда не рассказывал о своей личной жизни: там, в принципе, не о чем было говорить, потому что учитель Ли последний раз встречался в старшей школе, а потом предпочёл карьеру отношениям и плюнул на предложения друзей сходить на слепое свидание. И пока окружающие чахли по барам в поисках спутников жизни, Минхо с отличием окончил школу, сдал экзамены и поступил в лучший вуз страны. Правда, в итоге оказался рядовым учителем школы, пусть и частной, а не переводчиком при министерстве иностранных дел, как обещали преподаватели, но Минхо не имел привычки превозносить себя, поэтому вздохнул, расправил плечи и вошёл в класс, полный непоседливых мальчишек. Конечно, они не отличались особым рвением, когда дело доходило до учёбы, но любили рассказы Минхо про Японию, его кошку с белым сердечком на переносице и в шутку звали его дядей Ли. И, поскольку Минхо относился ко всем одинаково доброжелательно, постепенно в круг близких ему людей начали входить и другие учителя: взбалмошный, но добрый Хёнджин, непоседливый и излишне доверчивый Джисон, ответственный шутник Чанбин, биолог Феликс, который выращивал в школьном саду цветы, и милый стажёр Чонин. К последнему Минхо, правда, относился с некоторым снисхождением, закрывая глаза на его попытки заполучить внимание Чана, который позволял таскать себя в кафе, но – это было заметно – особых чувств к младшему не испытывал. И бельмом на глазу, естественно, был именно Чан. Да, в коллективе он зарекомендовал себя как хороший специалист, который отлично знал не только корейскую и мировую историю, но и естественные и точные науки, а ещё – пару иностранных языков. Но всё было настолько ладно в учителе Бане, что Минхо сразу понял: где-то здесь кроется подвох – и оказался прав. Потому что в личном общении – по крайней мере, в общении с Минхо – он проявил себя как самая настоящая язва. И Минхо ведь ничего ему не сделал, чтобы получить такое отношение, но Чан продолжал и продолжал отравлять каждый его день, и у учителя Ли голова шла кругом от мысли, что жизнь наказывает его за какое-то ужасное деяние, которого он не совершал. Минхо разминает пальцы и возвращается к проверке эссе. Ладно, он, конечно, часто журит своих учеников, но, на самом деле, за последний год они прилично так выросли в японском: хотя бы глупые ошибки перестали ляпать, как в прошлом году, когда все замечания отскакивали от их голов, как от блестящих медных тазов. Он откладывает последнюю тетрадь, проверяет расписание на завтра, делает в ежедневнике пометки, чтобы не забыть принести большую плюшевую кошку и показать её ребятам. Всё-таки те толк в жизни знают, раз разделяют его любовь к котам. Минхо отрывается от заметок, когда раздаётся стук в дверь, и потягивается, привычно бросив: – Да, Сынмин, входи, я уже почти всё! И так и замирает с поднятыми руками, потому что на пороге стоит никакой не Сынмин, а учитель Бан. Минхо сразу возвращается к ноутбуку, начинает вбивать план на послезавтра, делая вид, что не замечает Чана, но тот заставляет его обратить на себя внимание, потому что ставит перед ним чашку с кофе. – Держи. Минхо поднимает на него глаза, невольно отмечая завившуюся на виске кудряшку, фыркает: – Что за забота? – Минхо, просто возьми. Учитель Ли смеряет Чана долгим насмешливым взглядом, бросает: – Я не люблю обычный кофе. – А какой любишь? – Зачем тебе? – лениво усмехается Минхо, как кот, заставивший хозяйского пса признать его превосходство. – Я просто хотел с тобой помириться. – Вот когда узнаешь, какой кофе я люблю, поговорим. О, Сынмин, вот и ты! Пошли, я уже тебя заждался, – Минхо встаёт из-за стола и, быстро собрав свои вещи, направляется к вошедшему другу. – Да я ученику код объяснял! – оправдывается тот. – Всё как обычно, – смеётся Минхо, похлопывая Сынмина по плечу, и направляется к двери. – А чего вы с Чаном, обсуждали что-то? – спрашивает Сынмин уже тише на выходе. – Да ничего особенного, – машет рукой Минхо. – Он просто кое-что спросил о работе, – продолжает со всей возможной беззаботностью, и, почему-то, в дверях оборачивается и мельком цепляет взглядом Чана. Тот смотрит на него хмуро, и в его глазах как будто мелькает обида. Минхо отворачивается и улыбается с чувством победы: всё-таки ему удалось уколоть Чана, сравнив его попытку примирения с чем-то неважным вроде рабочей мелочи. А что, пусть знает, как отравлять Ли Минхо жизнь! Учитель Ли добр только с теми, кто добр с ним. Жизнь научила. Минхо начинает закипать. Не потому, что ученики сорвали урок или провалили итоговую контрольную, нет. Дело в том, что за ним по пятам целый день ходит, мать его, Чан, который откуда-то узнал, что Минхо любит латте! «Джисон, я тебя прикончу!» – пишет он Хану, и тот отправляет ему грустный извиняющийся стикер. В целом, ладно. Говорят, плюсы есть во всём, а в этой ситуации определённо выигрывает стремление Чана во что бы то ни стало получить прощение Минхо, потому что поднимает настроение: не каждый же день за тобой по всей школе бегает интеллигентный на вид мужчина со стаканчиком в руках! – Ну Чан, что тебе? Долго будешь за мной ходить? – не выдерживает учитель Ли, плюхаясь в кресло. – Хочешь получить прощение? Давай сюда свой кофе. Ты прощён. – Я не хочу так, – насупившись, качает головой Чан. – Не делай мне одолжение. – Чан, я устал. Просто оставь уже меня наедине с моим латте и уходи. – Нет, давай поговорим. Я правда перегибал, я хотел с тобой подружиться, но дело в том, что я вообще не представляю, как заводить друзей… Минхо чешет веко, тупо смотря перед собой. Он всё это время мучался из-за того, что взрослого мужчину в их коллективе постигло пубертатное обострение, а теперь этот мужчина стоит перед Минхо и пытается сделать из него идиота! – Чан, – прерывает его Ли, подперев щёку ладонью, и смотрит на Бан Чана с таким сожалением, с каким смотрят на безнадёжно больных, слабоумных или учителей, у которых социальный интеллект не выше интеллекта годовалого ребёнка. – Чан, скажи мне честно: ты глупый или дурак? Чан замолкает и хлопает глазами, всем своим существом выражая высшую степень удивления. Как будто этот вопрос ожидал меньше всего. – Чан, приём, – машет Минхо перед лицом учителя Бана. – Ты, вообще понимаешь, что говоришь? Как можно подружиться с тем, над кем ты постоянно издеваешься? Ты где всю свою жизнь прожил, в бункере, что не знаешь элементарных вещей? Как ты в школе остался жив, как тебя из универа не выдавили? – Да я правда не знаю, как заводить друзей! – вскрикивает Чан, нависая над Минхо. – Я, блин, никогда ни с кем не дружил, я никогда ни за кем не ухаживал, я просто не знаю, как привлечь чужое внимание! И нет, вот сейчас помолчи! Не говори ничего! Я не обжимался с Чонином по углам, я вообще к нему не подходил! Он сам начал таскать меня за собой, и это были первые «свидания» в моей грёбаной жизни! Чан затихает и глубоко зло дышит, смотря исподлобья, словно всем видом пытаясь показать, что он честен, открыт к нему всем сердцем и вчера был последний раз, когда он доставал Минхо. Учитель Ли качает головой, выводя ручкой на листке бессмысленные узоры, и отхлёбывает большой глоток латте. – Вкусный. Спасибо. Чан тут же отмирает, наклоняется, ловя взгляд Минхо, который тот сдабривает лукавой улыбкой. И, видимо, под пушистыми ресницами наконец-то видит долгожданное прощение, потому что его лицо начинает светиться, отражая улыбку Минхо, и в ямочке на щеке селится мягкое очарование. Всё-таки Чан совсем не противный, когда нормально общается. Как-то неожиданно подбираются последние перед новогодними праздниками рабочие дни и как-то совсем уж внезапно Чан становится другом Минхо. Конечно, если можно считать другом человека, который торжественно отнимает у Джисона обязанность по утрам приносить Минхо кофе, шлёт несмешные старческие мемы и звонит в шесть утра, чтобы учитель Ли «точно не проспал». Минхо, вообще-то, встаёт в пять, но Чану об этом знать не обязательно, поэтому пусть лучше продолжает звонить: «у него голос после сна ужасно смешной, я его записал и слушаю, чтобы поржать, когда мне грустно». Джисон на это качает головой, но ничего не говорит. – А что, может, соберёмся числа тридцатого у Чонина? У его родителей громадный особняк, вы бы видели! – с блестящими глазами вещает Феликс, и стажёр делает страшные глаза, сигнализируя Ликсу о том, что он только что выдал огромную семейную тайну. – О, особняк, реально?! – подхватывают Хёнджин с Джисоном, и Чонин прячет лицо в ладонях, понимая, что теперь ему не отбрехаться. – Я не могу, – бурчит трудовик Чанбин, – у меня свидание. – У тебя свидание? – тут же оживляется учитель Хван. – С кем? – С тобой, дурак! Нет, ты что, забыл?! Чанбин едва не бросается на своего забывчивого парня, но Хану удаётся перехватить его и усадить на диван. Благо, что в кафетерии никого, а то директор бы потом отчитал их за семейные разборки в общественном месте. – Я тоже не могу, – вдруг произносит Минхо, и все взгляды в момент обращаются на него. – Это ты-то не можешь? – бросает Сынмин. – Не говори, что в кои-то веки завёл отношения и не рассказал о них мне! – Я должен был узнать первым! – верещит Джисон, цепляясь за рукав Минхо. – Я твоя главная подружка! – Да замолчите все! – прикрикивает Минхо. – Не встречаюсь я ни с кем! Просто хочу в кои-то веки провести выходные наедине с собой, а не лицезреть ваши рожи! – А, ты теперь так заговорил? – взвинчивается Хёнджин, но в его словах слышится шутливость. – Давай, давай, отделяйся от своих друзей, оставайся на всю жизнь холостяком! – Вот и останусь! – раздосадованно отвечает Минхо и с притворно устрашающим видом принимается скатывать в комок листок бумаги. Хёнджин бросает на него настороженный взгляд и пересаживается на другое кресло: он прекрасно помнит, чем его накормили в прошлый раз. – Да Минхо, ну серьёзно, хватит чваниться! Успеешь ещё побыть в одиночестве! – нудит Феликс, смотря на друга умоляющими глазами. – А без тебя вообще не то, ты же знаешь! – Конечно, не то, – хмурится Минхо, скрещивая руки на груди. – Никто ведь другой вам не приготовит и не уберёт после вас срач! – Ну Минхо-о-о! – подключается к Ликсу Джисон, и Минхо вздыхает: он может выдержать атаку Феликса, но когда эти двое объединяются, пиши пропало. – Ладно, поеду я, только отстаньте! И вообще, я устал тут сидеть, всем пока, я домой. Он встаёт из-за стола и выходит из кафетерия, слыша бессильный стон Хёнджина: – Какого хрена он такой рандомный, блин! Рандомный, да, зато умеет ценить своё время и не тратит его на пустую болтовню в кафетерии. Лучше вот посмотреть с балкона на закат. И подумать о чём-нибудь великом. – Ты же домой ушёл. Или не подумать. – Ты чего тут забыл? – поворачивается на голос Минхо и, оперевшись о перила, закидывает голову, искоса наблюдая за Чаном. – Да вот спросить хотел. Кто тебя так ранил, что ты боишься отношений? Минхо хмурится, хлопая глазами, а потом насмешливость ловкой змейкой проползает по его лицу. Кажется, кто-то решил поиграть в психолога? – Я не боюсь отношений, Чан. У меня просто другие приоритеты. Сначала карьера, а потом уже отношения, если когда-нибудь с кем-нибудь. – Все так говорят, а потом плачут в подушку, потому что не могут оправиться от прошлого. Минхо устало стонет: и этот туда же! Почему человек не может просто не хотеть отношений? Почему все сразу решают, что он ранен каким-то жутким злодеем и больше не может доверять миру? – Чан, успокойся, говорю тебе. Я сам принял это решение. Мне важнее было отучиться, найти нормальную работу. Зачем мне отягощать свою жизнь чем-то, от чего я скорее схвачу горсть истерик и фонтан сердечных болезней? Я не страдаю ни по кому и ни по чему. У меня всё в порядке, пойми уже наконец! А потом, думаешь, легко найти человека, который был бы достоин меня? – Значит, ты всё-таки не против встречаться, если есть с кем? – спрашивает Чан, задумчиво потирая пальцем нижнюю губу. – А что, тебе есть кого мне предложить для крепких здоровых отношений? – насмешливо произносит Минхо, болтая ногой. – Себя. Минхо поворачивает голову к Чану, левая бровь сама ползёт вверх, а губы искривляются в усмешке. – Ты серьёзно? – Да, я серьёзно. – Нет, подожди. Ты серьёзно постоянно доставал меня, потому что словил ко мне чувства? Чан наваливается на перила, внимательно смотрит на Минхо и качает головой. – У меня нет к тебе чувств. Я просто предлагаю тебе встречаться, потому что ты одинок и я одинок и мы оба не можем встретить нормальных партнёров, но в целом адекватные и не против отношений. Минхо чешет за ухом, быстро сосредоточенно моргая. – Милые маленькие подарки, свидания два раза в неделю, раздельный бюджет, поцелуи можно, секс – нет. В воскресенье помогаем в приюте, в среду после обеда отвозим моей маме продукты на неделю. Твои условия? Чан закусывает губу, задумчиво мычит. – Ты готовишь мне обед и в субботу мы смотрим у меня кино, а ещё в воскресенье, помимо приюта, ходим в спортзал. Минхо порывается возразить, потому что ненавидит тренироваться, но кивает, вспомнив свои условия. Чан по сравнению с ним, можно сказать, непритязательный. – Значит, теперь встречаемся? – спрашивает учитель Бан, протягивая ладонь. – Встречаемся. Минхо хмыкает и, отбив его ладонь, заливается смехом. Потому что оторопелое лицо Чана, который ожидал рукопожатие, но получил без пяти минут пощёчину («Поручину», – сказал бы Джисон), кажется ему ужасно забавным. Уже в первую неделю отношений Минхо понимает, что чудовищно просчитался. Не в том смысле, что отношения оказались обузой, а в том плане, что он ужасно ошибся насчёт Чана. Соглашаясь с ним встречаться, он рассчитывал просто как-нибудь разнообразить жизнь, несколько раз в неделю приятно проводить время вне школы и отвлекаться от домашней рутины, наслаждаться дорогой до приюта в комфортной чановой машине, а не в электричке – словом, брать от новоиспечённого парня как можно больше «плюшек», но на деле всё оказывается страннее. Чан не просто выполняет все до последнего пункта условия – он самостоятельно добавляет к списку Минхо что-то новое. Например, подвозит его после работы, довольно часто по вечерам вытаскивает поесть в забегаловке сырного рамёна, дарит милые маленькие букетики из нежных цветов. И Минхо самым глупым образом высушивает их и складывает на шкаф в своей комнате. Вернее, сначала это получается случайно: он оставляет букет в вазе, а потом Чан дарит новый, Минхо в один из дней куда-то торопится, поэтому предыдущий достаёт из вазы и бросает на столе, а потом ему становится жаль выкидывать цветы, которые очень даже красиво засохли… И таким образом у некогда одинокого учителя Ли появляется личный гербарий из букетов его парня. Минхо даже пыль с них смахивает во время уборки, потому что «иначе они превращаются рассадник аллергии», да и просто потому что получать такие нежные подарки оказывается неожиданно приятно. А чуть позже Минхо делает ещё одно открытие: для девственника, который раньше ни с кем не встречался и не дружил, Чан целуется удивительно хорошо. Правильно, наверное, говорят, что талантливый человек талантлив во всём: Чан Минхо и серенады пишет – в шутку, правда, но они от этого не становятся менее красивыми – и готовит, кстати говоря, неплохо, и умеет быстро тщательно убираться, и может сделать ещё, наверное, кучу всего… – Сегодня у меня или у тебя? – спрашивает Чан, как только Минхо поднимает трубку. – В смысле? Мы что-то планировали? – Нет, но планируем прямо сейчас, – отвечает учитель Бан и мягко смеётся. И Минхо невольно про себя отмечает, что впервые слышит такой тёплый тембр смеха. – Давай у меня, – внезапно роняет Минхо и ругается про себя, потому что это всё из-за неожиданности, из-за дурацкой привычки Чана врываться в его пространство без спроса и толкать его на необдуманные действия. Как, например, на прошлой неделе, когда он притащил Минхо в парк аттракционов и запихнул на самые страшные американские горки. Тогда Минхо так проорался, что у него сел голос, а Чан до вечера дразнился, сравнивая своего парня с дедулей. И когда Минхо кладёт трубку, швабра, почему-то, сама ложится в руки и вычищает полы до блеска, а разбросанные вещи складываются в аккуратную стопку и отправляются в шкаф, а на плите ароматно закипает кастрюля с куриным супом. И в итоге к приходу Чана неубранное холостяцкое логово превращается во вполне уютную, пахнущую домом квартиру. – Разувайся и мой руки, потом на кухню, я тут … приготовил, – кричит с кухни Минхо, проглатывая пришедшее в голову «для тебя». Так-то да, он частично для Чана готовил, но и для себя тоже, ведь ему нужно чем-то питаться ближайшую неделю. – А у тебя давно в туалете лампочка перегорела? – спрашивает Чан, появляясь в проёме и оттряхивая руки. – Ой, вот, пожалуйста, не брызгай тут водой, я это ненавижу! – брюзжит Минхо, всучивая ему полотенце. – Я не помню, когда перегорела. Но я всё забываю её заменить. – А новая есть? – спрашивает Чан, вешая полотенце на крючок у раковины. – Да, в верхнем ящике комода в прихожей, – бросает между делом Минхо, разливая суп по тарелкам. И снова как-то естественно, руками Чана вкручивается лампочка, а потом в часы на кухне вставляется батарейка, и они снова начинают мерно тикать, а затем Минхо по привычке вслух сетует на то, что полка в его спальне покосилась, и холодеет, когда понимает, что Чан направляется туда. – Ой, нет, подожди! – преграждает он дорогу, хватаясь за ручку. – Прям сейчас туда нельзя. – Почему? – с недоумением спрашивает Чан. – У меня там такой бардак, что стыд и позор! – Я что, бардака не видел? – смеётся учитель Бан. – Я тоже холостяк, так-то, и у меня тоже бывают плохие дни. – Всё равно нельзя, – упирается Минхо. –  Мне будет неловко. – Да брось, мне всё равно, что там! Я осуждать тебя не собираюсь, даже разглядывать ничего не буду, только дай добраться до полки. – Нет, нельзя, я говорю! – хмурится Минхо, но Чан быстро нажимает на ручку и толкает дверь. Минхо застывает и со стоном сползает по стене. – Я же просил не открывать!.. Чан делает несколько шагов внутрь комнаты и, вопреки своим заверениям, оглядывается по сторонам. – Да очень даже у тебя чисто, – пожимает он плечами, а потом задирает голову, и сердце Минхо с гулким звуком ухает вниз. – А это… Чан стоит в спальне Минхо – в сердце его квартиры! – и смотрит на, мать его, кучу высушенных букетов, которые дарил своему парню последний месяц или около того. – А это цветы, которые я не смог выкинуть, – со вздохом отвечает Минхо, закрывая лицо ладонями, чувствуя, как дурацкий румянец ползёт от шеи к щекам. – Оу… – роняет Чан и смущённо чешет затылок. – Это приятно. Он некоторое время стоит молча, не зная куда себя деть, и Минхо тоже чувствует себя отвратительно неловко, но потом Чан – хвала богам! – вспоминает о полке и начинает суетиться вокруг неё. И, вроде, всё возвращается на круги своя: они ужинают, рассматривают детские фотографии Минхо, рассказывают друг другу смешные школьные истории – но поцелуй, который они делят, когда Минхо провожает Чана, кажется совсем другим. Мысли об этом мучают Минхо весь вечер, и только когда наступает время сна и на город опускается тот самый час ночных откровений, Минхо как молнией ударяет и он дрожащими руками хватает телефон и пишет Чану. Минхо 1:03 Чан, может, это прозвучит странно Потому что мы нормально общаемся всего ничего Если да, забудь обо всём, что я напишу Так вот Мы общаемся очень мало Но мне кажется Что я в тебя влюблён И Минхо как-то совсем не удивляется, когда во втором часу ночи слышит стук в дверь, и Чан вваливается в квартиру запыхавшийся, с горящими воодушевлёнными глазами, и сразу целует глубоко, жадно. Когда подхватывает Минхо под бедра и несёт в его спальню, когда занеживает его до ломких высоких стонов, и Минхо его первый раз ощущается на удивление не страшным, потому что для Чана это тоже первый раз, потому что как, вообще, с Чаном хоть что-то может пугать? И Минхо почему-то, не удивляется и тогда, когда Чан, навалившись сверху, заполошно дыша, шепчет ему что-то нежное, очень похожее на «я тебя люблю», потому что час главных ночных откровений ещё не прошёл – час, когда из глубин сердца всплывает на поверхность всё самое важное, тайное, сладкое. А потом этот час, почему-то, растягивается на всю ночь, на следующий день, на всю рабочую неделю, и как-то так естественно Минхо себя чувствует рядом с Чаном, как будто они не полтора месяца встречаются, а всю жизнь друг друга знают. А затем они палятся перед друзьями, когда Чан, забывшись, чмокает Минхо в учительской, и Чанбин с Джисоном бросают Сынмину смятые купюры, а потом Чан тащит своего парня в вип-комнату дорогущего ресторана с видом на засыпающий город. И так же естественно и очень просто Чан вручает ему новый букет, и только когда он неожиданно падает на одно колено, Минхо вдруг приходит в себя и понимает, что да, всё, вроде бы снова получается само собой, но в этот раз особенно чувственно. И от этого в глазах мутнеет и мокрые жаркие дорожки исчерчивают щёки. Минхо ловит ладони Чана, заглядывает ему в глаза: "Чан, мы же знакомы всего ничего!" – "А это имеет значение?" – прежде чем захлопнуть коробочку с кольцом. И, опустившись на колени, достать из кармана свою, и буркнуть с деланным негодованием: – Я, вообще-то, первый хотел! И затем, словив искорки в глазах Чана, с торжественной улыбкой добавить:  – Но зато ты теперь от меня никуда не денешься.