Жалость

— Я знаю, я должен защищать даму и короля. Я должен быть лучшим валетом. Я должен! Должен… — Должен? Тебе этот стереотип навёл твой любимый король. Он взял в свои руки оковы, сковывающие тебя. Ты полностью в его власти, валет! Что ты можешь, когда короля нет рядом? — Правильно. Любое препятствие на твоём жизненном пути заставляет тебя плакать навздрыв, загоняться и убегать прочь. Без него ты слабак и трус, валет. Ты зависим от своего короля. — А дама? — Дама — жена короля. Ты в её власти тоже. Видишь, на груди слабо светится её метка? Как ты жалок, валет. — ЖАЛОК. ТЫ ТАКОЙ ЖАЛКИЙ, ТРЕФОВЫЙ ВАЛЕТ. И вновь я просыпаюсь в холодном поту. Прошлое… я никак не могу отпустить его. Прошло несколько лет, а оно до сих пор преследует меня, заставляя вновь прочувствовать его. Я больше не жалкий валет. Я разорвал оковы подчинения несколько лет назад. Дама мертва, король мёртв… один валет жив. Тогда я впервые почувствовал, что такое свобода. Я смог ощутить ещё что-то, помимо печали и страха. Тогда, мир для меня рухнул и вновь заиграл новыми красками и эмоциями, неизвестные мне ранее. Это всё… оставило след в памяти. Я помню… я помню всё. Все обрывки воспоминаний, как аккуратные мазки художника, постепенно складывались в единую картину. — А ну вернись, негодяй! — прокричал старший треф, сжимая каменные нити всё сильнее, оставляя на юном теле стремительно краснеющие следы. Зонтик отчаянно пытался найти выход. Он давно решил для себя, что Куромаку — не его король. — Н-ни за что! — твердил валет. Он больше никогда не обернётся назад, к королю. — Нет… — Зонтик… т-ты… — еле проговаривал треф, мутным взглядом пытаясь уловить лицо младшего. Его окровавленные руки потянулись к своему убийце. — Товарищ Куромаку! Впереди слышны взволнованные возгласы подчинённых Серого Кардинала. — Нет. — Зонтик, я знаю, ты справишься. — на последнем вдохе прошептала Клео, — у тебя большой потенциал… пожалуйста, не теряй его. — Да, моя дама… — Нет! Прошлое, отпусти! Почему именно я т- — Это элементарно, валет. Видишь ли, — красноволосый отвернулся, — власть над тобой — великий дар. Многие хотят подчинить тебя в пользу себе. Тебе это не нравится, так? Ты хочешь свободы, абсолютной власти над самим собой. Ты слаб снаружи, но я чувствую, что твоя сила спрятана где-то глубоко в тебе. Данте-сама обернулся, и посмотрел в глаза трефу с… нежностью и сочувствием? — Ты должен выпустить её наружу. Позволь ей овладеть тобой, и ты сможешь вырваться из оков подчинения. — Боже. Не выдержав, Зонтик встал с постели и подошёл к окну. Открыв его, он властно вдохнул воздух в лёгкие и посмотрел вниз, на тёмные улицы процветающего королевства. На улицах не было ни души. Лишь слабый свет фонарей освещал голубой камень на стенах. Почти все окна в домах были темны, и только редкий свет мелькал в отдельно ото всех. Зонтопия мирно спала под защитой их великого правителя. Любовь Зонтика к народу была велика. Он обожал своих подданных за их доброту и честность. И сейчас их взаимность не угасла. После фактической смерти Алебарда, путём его обратного превращения в алебарду и последующей поломки и народ, и их истинный правитель смогли вдохнуть полной грудью и понять, что значит — свобода. Тогда Зонтик, будучи весь в окровавленной военной форме, со сломанной алебардой в руках заплакал, но не от горя и страха, а от счастья и осознания своей силы. Многие погибли. И не только зонтопийцы, но и другие государства. В этой жестокой войне, созданной Хранителем Карточного мира, за право выйти из купола. Оно было единственным, поэтому клоны, несмотря на родство, начали друг другу глотки рвать за право быть свободными. Только вот те, кто и не хотел уходить, остались в победителях, а тот, кто желал этого всем сердцем, ушёл навсегда… «Грустно, — повторил свои мысли Зонтик, — но я не хочу реветь. У меня просто закончились слёзы. Я их потратил на оплакивание братьев. Странно… когда я вспомнил о них, о наших бурных и весёлых днях, проведённых в реальном мире, мне стало и грустно, и радостно. Наверное, я потихоньку схожу с ума…»