Набери мне, и я рядом.

Руки мёрзнут, но набирают знакомый номер на почти севшем мобильнике. Наконец, ему отвечают. Возможно, это будет их последний разговор с этим родным незнакомцем. Или как корректнее назвать этого человека? Но зовут его Эдгар, на самом деле. Да, необычное имя, но ничего из ряда вон выходящего. Ох, Эдгар, Эдгар, надолго же твои инициалы клеймом остались на руке звонящего. Адресат ещё не знает об этом, а если бы знал?.. Наверное, ничего бы не сказал, первый срывался именно он на свои сраные сигареты, хотя был такой договор: не вредить себе. Но со стороны Гаса это только из любви, безграничной любви к этим зелёным глазами, к этой немытой голове, пропавшей по́том одежде и запаху перегара! Синяки на глазах гораздо явнее, кудрявые слипшиеся волосы поникли, а светло-голубые глаза стали тёмно-бирюзовыми. Немудрено, ведь любое растение завянет, коль не получит достаточно солнца. Солнце больше не светит. — Алло, да? Перезвоните позже, пожалуйста, у меня сейчас очень срочные дела… — видимо, тот даже не посмотрел, кто ему звонит. Голос дрожит, слышно и через несколько километров расстояния. Как же это больно — осознавать, что вы так глупо разойдётесь. Где-то с крыши продолжают падать на бетонные плиты с жёлтыми полосками капли воды, напоминая о том, что осень давно вступила в свои права. Осень не та, лёгкая и тёплая, которую в прошлом году они проводили вместе, а сырая и холодная, как плющеный помидор в холодильнике. Мерзотно. По спине бегут мурашки больше от холода, чем от неприятный зрилищ, самих собой рисующихся в голове. Брр… На этот раз холода пришли раньше, чем ожидалось, не то, чтобы ноябрь много что решал. Дело ведь было в другом. Ноябрь может быть приятным, окутывающим остроконечными снежинками, словно зима уже наступила, но пока ты в этот момент лежишь дома под одеялом. В комнате, скорее всего, темно, поэтому разглядеть всю эту красоту удаётся сполна. Подойдёшь к окну, укутанный в плед, а сзади тебя стоит тот самый человек. Да-да, он такой один в своём роде. Потому что, на самом деле, подобные встречаются крайне редко. Но именно они понимают эту позднюю осень так же, как понимаете её вы. Они чувствуют тоску завывающих ветров, гуляющих по пустым подвалам и поднимающих горы листьев в беспорядочный вихрь-хоровод ранней осенью, они понимают, почему зима такая особенная. Поэтому они и рассматривают с вами снежинки, может даже греют руки вам на прогулке своим тёплым дыханием, именно поэтому зима не кажется холодной. Весна — тоже буря эмоций природы. Частые ливни дополняются запахом капели, становится так хорошо, что хочется плакать и бесконечно танцевать под дождём, подставляя лицо свежим каплям, которые будто пробуждают тебя после долгой зимней спячки. Ты видишь мир по-другому, он больше не такой тусклый, теперь природа заново насыщается яркостью красок, утягивая тебя в этот цветастый калейдоскоп. И рядом с вами остаётся последним именно ваш человек. Остальные не смогли удержать вас так надолго, как это сделал он. Даже лето с его полевыми цветами и знойными днями становится убежищем вечно молодых истерзанных душ, ищущих своё счастье. Летние вечера позволяют упиваться ими подолгу, смотреть на звёзды, много радоваться. Но в меру — девять месяцев ты многое переживаешь, а вот летом будь добр забыть все заботы и отдохнуть, не забывая уделить время своему человеку.

***

— Алло, да. Только это я. — все лицо замёрзло, а голос охрип после часа сидения на морозе. Вот уже скоро это всё закончится, как же долго он этого ждал. — Можешь говорить сейчас? — Гас! Почему ты… Ушёл.— голос становится серьёзным, после чего слышится удар о стол. — Где ты сейчас? Я от твоей матери весь вечер получал звонки, где она слёзно меня умоляла првести тебя домой в целости и сохранности, не веря, что тебя нет нигде! — ор превращается в безудержные всхлипы. — Любимый, пожалуйста, не кричи, послушай… Почему же мальчишка ушёл, нагло оставив свою мать, инвалида-деда и своего парня?

***

— Гас, сколько можно? — чеканит женщина с острыми чертами лица. Острыми, как лезвия от бритвы, которой скоро Гас будет водить по своей руке. Скорее бы она уже закончила свою очередную лекцию, снова такую же бесполезную и серую, как и сама она. Это того не стоит, и Гас это сам прекрасно понимает, но сделать ничего не может, он — жертва обстоятельств. — Я тебя спрашиваю, глаза на меня подними! А что ей ответить? Что, «сколько можно?» Он сам уже не понимает, что именно он натворил. Снова ходит с этим «педиком»? Снова нагрубил кому-то из учителей? Что ещё может так разозлить его мать, как не незначительная мелочь? Вот бы Эдгар был рядом, он бы точно разделил его горе. Не просто разделил, как это делают другие: «Понятно, ну ты держись.» Или: «Оу, мне жаль…» Или, что ещё хуже: «Б##ть, фу, ты режешься?» Так делают только знакомые. Они живут в другом мире, где папа и мама — обычные любящие родители. А у Гаса и папы нет, и мама с детства грубая. Но он всё равно её любил и любит, такая уж природа. Так вот Эдгар бы скорее протянул свои тёплые руки, взяв маленькие ладошки Гаса в свои и начал внимательно изучать каждый неровный шрам на обоих запястьях по очереди. Сначала, конечно, отчитал, но, немного подумав, взял бы ручку и начал рисовать что-нибудь красивое. Притом каждый раз это были разные вещи: котики, цветочный садик, звёздное небо (в таком случае звёздами служили бы родинки, так сильно выделяющиеся на фоне бледной кожи). Эдгар был не только потрясающим художником, но и «Заботушкой», что давало ему привилегию как минимум в компании Гаса и Спуки. Так уж повелось, что этот жёлтый плюшевый пёс стал не только лучшим другом мальчика до средней школы, но и полноценным членом семьи, не говоря уж о том, что каждый друг должен был о нём знать. Не зря сказано «друг», ведь знакомые могли только смеяться. Со слепых к особенному людей ничего не возьмёшь, поэтому обижаться Гас перестал быстро. А из настоящих друзей у него был только Эдгар, Бастер — одноклассник Эда, и его дед — Чак. Хоть и был он в преклонном возрасте, но уже с детства между ними установилась некая особенная связь, сделалав их неразлучниками. Как только деда усадили на инвалидную коляску из-за невозможности полноценно передвигаться и даже делать простейшие действия, Гас понял, что теперь его очередь заботиться о любимом дедушке, как тот заботился о нём в детстве, рассказывая любимые истории мальчика перед сном. Раннее детство — незабываемая пора, которая со временем покрывается дымкой, не давая подобно рассмотреть все события собственными же глазами. А Гас ещё чётко помнит игрушечные пластиковые блестящие кегли, которыми они любительски играли в боулинг, помнит свои детские погремушки, такие милые и родные сердцу, помнит разноцветные вагончики, которые он таскал по полу. Дедушка же в свою очередь любил в качестве груза класть мальчику туда еду: то мандарины, то орешки, то ещё что-нибудь. Можно вырезать себе что угодно от органа и части тела до куска кожи на руке лезвием, но вырезать из головы опору из самых тёплых воспоминаний не получится вовеки, сколько ты не проживёшь. — Что, мам? — из раздумий вырывает крепкая пощёчина. Не больно, но обидно. — Ты про Эда, да? — одна из не самых любимых, но самых полезных функций — быстро переключаться с темы на тему. С матерью только это и работает. Глаза короткостриженной тётеньки наполняются вопиющим гневом. — Так ты всё и без меня знал! Тебе что сказали: ещё раз я тебя с ним увижу, я тебе ноги и руки поотрываю! Он же пи-де-рас, ты не видишь?! — снова пощёчина. — Нет, мам. Мы просто дружим. Дальнейший диалог уже не состоится, ибо нет смысла препираться, пока что только терпеть.

***

«Какой же я тупой». Вот, пожалуй, и всё, но, несмотря на это, он проделывает уже привычный процесс, доставая из-под чехла от телефона маленькое лезвие от бритвы. Посмотрев на руку и выбрав менее заметное место между ладонью и началом запястья, которое легко можно закрыть браслетом или рукавом, Гас собирается с мыслями. Ему безумно стыдно за все свои действия, но разочарование из-за самого себя только повышается, а так он медленно, но верно приближает себя хоть к какому-то концу. Он вдавливает лезвие в кожу, после чего остаётся только с силой провести его вбок или любое другое направление. Раз…

Два…

Три…

Всё же проводит, ощущая зудящее покалывание в этом месте. Проделав так ещё несколько раз и окончательно успокоившись, вытирает кровь с лезвия о собственную руку и откладывает его в сторону, пытаясь отдышаться. Обработать раны сейчас будет очень тяжело, ведь уже поздняя ночь, а шуметь нельзя. Поэтому остаётся только приложить салфетку, смотря на вырисовывающиеся неровные линии, состоящие из мелких красных кружочков. Каждая линия разная: одна прерывается, вторая идёт непрерывно, больше похожая на глубокую рану, чем маленький порез. Но это только иллюзия. Гас протирает глаза.

***

— Сегодня я просто хочу уехать отсюда. Я так долго не решался, но сейчас всё же смог найти силы, чтобы купить билет на электричку. — Гас смотрит на табло, и вправду, осталось совсем немного времени до прибытия. А потом он начнет новую жизнь. Без всего, что держало его тут. Зелёные окна проезжающих поездов только подогревают желание нагло сбежать вникуда. Туда, где его как минимум никто никогда не будет ждать. — Ты меня больше не любишь? — даже сейчас слышно, что Эдгар вновь затягивается сигаретой. Мерзкий. Ты же, б##ть, обещал. — Почему ты так думаешь? Я просто не выдержал. — почему-то так сложно ответить на вопрос прямо, хотя слова вертятся на языке, как и множество неозвученных мыслей в голове. Больно. Конечно, он его любит, какие могут быть сомнения! Но сил терпеть это и вправду не осталось. — Я бы хотел просто успокоить тебя, я хочу снова тебя увидеть, Гас… Где бы ты не был — возвращайся. Мы точно справимся вместе… — Хватит курить, я через трубку это понимаю. Гаса начинает тошнить. Всё тело сново пробирает озноб, но не из-за холодной погоды, а из-за мурашек, ведь Эд даже сейчас пытался ему помочь. Блондин всё больше поникает. — Хорошо, тебя это так беспокоило? — Эдгар откашливается. Не зря ему делали замечание. — В том числе. Я тоже не собираюсь держать свой договор. До прихода электрички остаются считанные минуты. Пора заканчивать с этим. — Что? Люди торопятся к перрону, что заставляет Гаса подняться с лавки, беря спортивную сумку в руки. Остаются считанные секунды до прибытия. Сейчас он скажет свои последние слова. Поступок разъянять больше не требуется — считай, он свободен. Гас делает шаг навстречу к жёлтым разметкам на полу.

***

У Гаса было три груза на душе — мать, школа и Эдгар. Когда он только учился летать, это мешало ему почувствовать веру в себя. Как же взлететь, если ты буквально прикован к земле? Достаточно просто сделать шаг навстречу страху, отсекая всё лишнее. Раз — со стуком на землю падает первый груз — школа. Оказывается, она не была такой важной в его жизни, лишь этап, который надо было пережить. Два — с не менее громким грохотом отваливается второй груз — мать. Это всего лишь человек, пусть и родивший тебя. Все люди ошибаются, но прощать или нет — твой выбор. Три — и… Рука останавливается. Остаётся лишь последняя преграда — Эдгар. Что же мешает отсечь и его? Помни, если слишком забыться, можно улететь и не вернуться. Что-то ведь должно поддерживать равновесие.

***

Гас как вчера помнит всё с самой первой их встречи. Первый поцелуй в его жизни и первый их совместный вечер. Только он подарил смог подарить уже невозвратимое ощущение спокойствия в этой отягощённой подростковой жизни впервые за очень долгое время. Гас помнит неуклюжие движения со стороны своего парня, пытающегося впервые так открыто притянуть его к себе, наконец они не на людной улице. Он пытался слабо возразить, но получалось совсем плохо, ведь ему так этого хотелось на самом деле. Он никогда не был против, только эта любовь ощущалось очень неправильно, будто выдуманный людьми бесполезный барьер, заставляющий подавить свои истинные чувства. Пока матери не было дома, он будто нарушал правила, пригласив хотя бы кого-то в гости, ведь она не была бы рада этому. Она с детства учила его, что он — будущий мужчина. Настоящий, надо добавить. По её мнению настоящим мужчиной был тот, кто не имеет эмоций и чувств, кто опирается на рациональность вместо зова сердца. Гас никогда бы не стал таким. Может, ему бы никогда не хотелось быть непонятым другими просто потому, что он понимает этот мир по-своему, не так как другие. Для него каждый сезон года, каждая человеческая душа, каждая капля дождя и снежинка были тем, что надо прочувствовать в полной мере не глазами, а сердцем. Сейчас ему хотелось смотреть в окно, за которым неустанно падали огромные хлопья снега, освещаемые оранжевыми фонарями, перенимая их настроение, ощущать на себе нежный взгляд и робкий шёпот со смелыми движениями рук, чувствовать их у себя на теле и вдыхать пока можно запах Эдгара, который успокаивал ещё больше. Не желая томить и сопротивляться, Гас просто поворачивается, оказываясь лицом к лицу с Эдом, всё ещё поидерживающим его в районе боков. Запал сразу пропадает, теперь они недоумевающе смотрят друг на друга не в силах больше что-то сказать или сделать. В комнате не горит свет, можно только наполовину видеть лицо напротив и чувствовать единственный ощутимый источник тепла — дыхание. Слова по определению не подходят к этой картине, она больше описуема быстрым потоком сменяющихся мыслей по этому поводу и ощущений от пребывания в такой обстановке. Всё же именно Гас первым тянет руку к родному лицу, после чего «врезается» своми губами в губы своего парня. Это только первый раз. Резко в груди начинает трепыхать доселе неизвестное чувство, которое сравнимо с ощущением, когда вас раскручивают на карусели, а вы откидываете голову назад. Тут-то и начинает захватывать дух. От губ Эдгара пахнет шоколадом от недавно съеденного бисквита и ничем таким, что могло бы оттолкнуть. В этом весь он.

***

— Я многократно виноват перед тобой. Я не ошибся только в том, что полюбил тебя. — Гас всхлипывает, переводя взгляд с толпы на изрисованные граффити стены. Где-то вдалеке за ними чернеют верхушки ели, а рядом светят фонари. Ноябрь больше никогда не станет ему родным. Этот мир просто не допустит второго такого же ноября. Холодный ветер уже не стесняясь промораживает худое тело сквозь куртку. — Я бы хотел сказать кое-что важное напоследок… — Эдгар явно отчаивается, его изумрудные глаза стеклянеют, пока он опускает в пепельницу уже четвёртый догоревший бычок. Внезапно связь прерывается. Телефон окончательно садится, обрубая путь к отступлению. Гас смотрит на мобильник так, будто он его только что предал. Устройство летит на пол, экран разбивается, а паренёк роняет солёные капли на синюю, под цвет его глаз, курточку. Всё кончено. Он поступил неправильно. Но шанса на исправление уже нет. И не будет. На пол медленно опускается сумка и вся верхняя одежда, он остаётся в голубой кофте с зелёными рукавами, коричневых штанах и в сиреневой шапочке.

***

Он любил поезда всегда, путешествия на них казались ему по крайней мере загадочным и особенными. Там царила атмосфера спокойствия и удалённости от всей жизни, особенно ночью. Порой Гасу казалось, что когда он смотрит на рассветное небо, проносящиеся населённые пункты, чёрные деревья, станции и фонари, сама жизнь вознаграждает его за все страдания. В этот момент он, наконец, может почувствовать сердцем то, что было ему так близко. Глубокие раны наконец затягивались в его душе. Это было больно, он не будет скрывать, что плакал. Всего лишь два или раз в год, но этого всегда было достаточно. Эдгар, извини меня, я очень ошибся.

***

Он удобно устраивается на железной перекладине шеей, пока люди сливающийся в одно массой орут, чтобы кто-нибудь вызвал дежурного по станции. Но Гас-то прекрасно знал, что никто больше не успеет. Даже он. Парниша явно потерял равновесие. Потерял, но он может ухватиться хотя бы за что-то, он на самом деле не хочет улетать! Пожалуйста, хотя бы что-нибудь! Но уже виден свет от буферных фонарей, тогда он понимает, что на самом деле всё было… Возможно. Поезд несётся на мальчишеское тело, но машинист уже не успевает затормозить. В последние секунды Гас смотрит на вырезанное на руке имя, понимая, насколько же сильно он на самом деле любил Эдгара, теперь поздно. Только жёлтая псина останется скрашивать бессонные ночи Эда в поисках ответов. Он ещё неоднократно будет перебирать чужие вещи и приходить на эту станцию. Они обязательно встретятся, но в другой жизни. Где Гас будет лишь призрачной фигурой, которая появляется с туманом и исчезает с первым лучом солнца. Но душой он навсегда останется прикован к этой станции.