Дистопия Блаженных земель

Первое, что Маэдрос увидел за воротами Мандоса, была толпа. Эльфы, по виду синдар и тэлери, держали бумажные плакаты с надписями на синдарине и квэнья: «Убийца должен быть наказан!», «Убирайся в Мандос!», «В шахты к Морготу!» И тому подобное. Надписи на квэнья были с ошибками. — Гм, — сказал он и обернулся к Намо. — Вы могли меня не выпускать, если я должен быть наказан. — Это постановление конгресса Валар, — буркнул недовольный Намо. — Кстати, вот, держи бумаги об освобождении. И предписание. На бумагах красовались большие печати с орлами. Почему-то белоголовыми. Звёзды сверху, должно быть, означали Варду. — «Поскольку обнаженная душа Маэдроса Феанариона, как и у остальных сыновей Феанора, упорствует в своих заблуждениях…» — остальное Маэдрос прочел молча и хмыкнул. — То есть, оберегать от нас общество эльфов, заперев нас в Мандосе, нельзя. И что же от меня хотят? — Предписание, — повторил нехотя Намо. Кажется, ему все это не нравилось. Предписание было ещё одной большой бумагой с печатями, и состояло преимущественно из слов «запрещается». — Запрещается пользоваться имуществом Дома Феанора в Тирионе. Запрещается проживание на иждивении родственников. Запрещается иметь боевое оружие. Запрещается просить милостыню. Что это? А, вспомнил. Строго предписывается зарабатывать на проживание самостоятельно. А чего, собственно, Валар хотят этим добиться? — поинтересовался Маэдрос, сворачивая лист. — В этом заключается твое наказание. Все. — А если я откажусь? — Ты останешься в Мандосе до конца мира, как твой отец. — И как Моргот? — усмехнулся Маэдрос. — Не задавай глупых вопросов. Это было решение конгресса Валар. Да, кстати, вход в окрестные леса, на частную территорию Оромэ, тебе запрещен. — И что мне за это будет? — спросил Маэдрос весело. — Это уже не моя ответственность, — буркнул Намо. — Может, проще было меня не выпускать? — но Намо уже захлопнул ворота за его спиной. И Маэдрос остался самостоятельно размышлять, кто здесь сошел с ума, он или Валар или все вокруг. * * * Город Тирион был не слишком на себя похож. Дома теперь теснились, новые встраивали между старых, вырубив зелень, а иные старые медленно разрушались, заброшенные. На краю города появилось то, чего никогда не было в Валиноре, и даже в Белерианде такое встречалось лишь возле стойбищ истерлингов — маленькие бедные дома из досок, жмущиеся друг к другу. Маэдрос понимал все меньше. Почему эти эльфы не уходят в леса и не строят себе дома? Какая злая сила заставила их тесниться в жалких неустроенных жилищах, построенных словно бы без стараний и радости, присущих Эльдар? …Нерданель Мудрая тоже была не слишком на себя похожа. Она носила неудобное плотное платье, какого его мать никогда бы не надела, и убирала кудрявые волосы в гладкую скучную прическу. И после странно аккуратных объятий, посмотрев на ее безрадостное напряжённое лицо, Маэдрос наконец твердо решил — эта женщина лишь тень или отражение подлинной Нерданель. Он обнял ее… и ничего не почувствовал. Ее служанки подали им чай в небольшой комнате с гладкими стенами и белой мебелью. Очень правильной и очень скучной комнате. — Конечно, мы не можем нарушить приказ Валар, — говорила эта Нерданель, поджав губы. — Но ты всегда найдешь здесь угощение, в любое время дня и ночи, уверяю тебя. И конечно, я постараюсь помочь тебе с поисками работы… — И чем же занимаются эльдар сейчас? — Маэдрос подумал, что это похоже на игру с поиском ответов, и если уж он находится здесь, для начала он попытается эти ответы найти. — Чем живут и на что тратят свои силы? — Как видишь, пришлось заново застраивать город, — сказала она неопределенно. — У тех, кому дозволили вернуться, родилось много детей… Слишком много. — Но почему не расширили город? — Валар не разрешили, дорогой, — отозвалась Нерданель удивлённо, словно он спросил какую-то глупость. — Конгресс Валар отказал нолдор в землях для расширения застройки. Они владеют землёй и считают, нам достаточно пространства. Как ты понимаешь, они все ещё не слишком расположены к нам после того бунта. Тебе придется вести себя послушно, чтобы снова заслужить их расположение. Маэдрос медленно вздохнул и подумал, что его отец очень, очень сильно преувеличил когда-то, утверждая что нолдор томятся в неволе у Валар. А вслух насмешливо заметил: — И как только Валар позволили отцу удалиться и построить крепость Форменос! — Это было очень давно, — лицо этой Нерданель выразило странное сомнение, но затем сделалось прежним, словно она отмахнулась от неудобной мысли. — Итак, мы заговорили о работе. Работа на стройках тебе, конечно же, не подойдёт… — У меня теперь две руки, — заметил Маэдрос на это. — … Поэтому я постараюсь найти тебе место писца, — строго закончила Нерданель. — Не говори глупости, дорогой, неужели ты намекаешь, что способен построить дом своими руками? — Ты говоришь так, словно я не поднимал молота в отцовской кузне и не обсчитывал и не строил Форменос вместе с нашими верными. — Я не видела, что там было, — отозвалась Нерданель сухо. — Как бы то ни было, тебе придется соблюдать правила и нести свое наказание. — Я так и не понимаю, чего от меня хотят им добиться. Может быть, ты объяснишь? Это вернёт тех сородичей, кто ещё боится выйти из Мандоса? — Это умиротворит живущих, в первую очередь подданных Ольвэ и Тингола, — объяснила она терпеливо, словно ребенку. — И недовольных ваньяр, которые помнят ваше последнее преступление. — …И словно ни один нолдо не доверит мне молота и ювелирных инструментов или устройства для ращения камней. — Не уверена, дорогой, — Нерданель обмахнулась веером. — Конечно, мы это узнаем, но я не могу ничего обещать. Ты ведь… Неблагонадежен. Маэдрос обдумал это слово и невесело засмеялся. — Но я хотела говорить не только об этом, — голос Нерданель сделался нетерпеливым. — И о чем ещё можно говорить с неблагонадежным? — О твоём брате Макалаурэ, разумеется, — сказала она, понизив голос. — Которого, как говорят, до сих пор нет в Мандосе. Который, возможно, до сих пор бродит по берегам смертных земель… — Я переспрошу. Ты хочешь сказать, что нолдор побоятся дать мне работу. И в то же время ты считаешь, что тэлери дадут мне корабль для поиска брата? Я правильно тебя понял? — Я попытаюсь найти решение. Можно постараться добиться разрешения Валар. В конце концов, эльда в смертных землях это очень… Неправильно. — Я не уверен, что там ему хуже, чем здесь, — Маэдрос невольно воспроизвёл ее сухой голос, и Нерданель нахмурилась. — Я хотела бы обнять и его тоже. Я ещё помню запах его волос в детстве… — А что будет потом? Что ему делать потом? Она промолчала. Маэдрос спросил, может ли взять лошадь из ее конюшен. Услышал в ответ «В любое время! Только верни ее, пожалуйста, не позднее следующего дня». Он задал Нерданель ещё немало вопросов о том, кто и где теперь обитает в Валиноре. После ужина он без спроса нарвал яблок в саду, поблагодарил и ушел. Из дома и из города. * * * Лошадь ему дал Элронд. Богатые поместья были выстроены в окрестностях Тириона, и Элронд сам выехал к нему навстречу. Даже в этом безумном мире он был к нему всё ещё привязан и готов оказать некоторую помощь. — Видимо, ты благонадежен? — со смехом спросил Маэдрос, оказавшись в гостиной воспитанника. — Героям войн Второй эпохи и лично мне как потомку Лютиэн положены изрядные льготы, в том числе налоговые, — кивнул Элронд серьезно. — Кое-на что наше правительство может закрыть глаза. Ночуешь сегодня у меня. — Как ты узнал? — Как полагается родственнику, письмо получил. Письмо тоже было с большой печатью. Маэдрос в удивлении подумал, сколько же бумаги тратится на эти письма, и кто-то должен их писать. Невольно он представил себе майяр Манвэ, дружно скрипящих перьями за столами и фыркнул. Или загорелых ваньяр, привыкших к тяжёлой работе в поле, с песнями, под любым светом и дождем, которых вдруг усадили в тесные комнаты и заставили делать эту нелепую работу. Элронд тоже беспокоился о Маглоре. Это сближало его с тем Элрондом, которого Маэдрос помнил. Ещё Элронд очень беспокоился о том, как он выглядит и чисты ли его вышитые туфли, и вот это ему было не слишком свойственно. Когда Маэдрос обнял его, он первым делом оправил свои одежды. — Я не повезу Маглора сюда ради того, чтобы его заставляли переписывать чужие бумаги и запрещали жить у родных, — сказал ему Маэдрос. — Я хочу видеть своего второго отца и готов оказать всяческое содействие, чтобы подданные Ольвэ выделили тебе корабль! — Откуда ты знаешь, где его искать? — спросил Маэдрос немедленно. — Или тебя тоже известили письмом? — Нет, конечно, но я порой присутствую на заседаниях… Я постоянный посетитель библиотеки конгресса! — сообщил Элронд гордо. — И там обсуждали слухи, принесенные Оссэ… — Когда это было? — Уже довольно давно, но… — Но ты не отправился за ним сам, — сказал Маэдрос жёстко. Элронд смущённо молчал, как мальчишка, которого в чем-то уличили. — Прости меня, но… Я не выношу плавание по морю и жизнь на одних лембасах, — сказал Элронд покаянно. — На каких таких одних лембасах? — Которыми всегда кормят в плавании. И качка эта, и грязь, и так трудно мыться и ухаживать за собой… И эти моряки всегда так невыносимы в своем стремлении командовать пассажирами… Маэдрос вспомнил, как готовят припасы для походов, разведки и странствий, как сам коптил мясо в походах с отцом, как учил двоих темноволосых детей сражаться, охотиться и выживать в недобром Белерианде под властью Моргота. Как сам позаботился, чтобы воспитанники не пропали ни в лесу, ни в горах, ни на берегу. Как гордился юный Элрос своей первой добычей, и как Элронд нырял в Гелионе и ловил рыбу руками, этому всех научил Турко ещё когда жили на берегах Митрим. Перед ним был чужой Элронд. И все же он был похож… На того самого. — Мы можем поехать на охоту — снова? — Спросил он. Захотелось трясти этого Элронда за шиворот и срочно отправиться с ним куда-нибудь в глушь. — Ты помнишь, как мы охотились вместе? — Я обычно не использую свою охотничью лицензию, но она у меня только одна, — сообщил на это Элронд. — Впрочем, если я заявлю, что не давал тебе в руки оружие, мне должны поверить. Но нужно время собрать слуг… — Когда-то мы охотились и без них. Ты помнишь, как я учил тебя ловить рыбу руками? — На это хотя бы лицензия не нужна, но лезть в холодную воду, бррр, — этот Элронд засмеялся. — Я предпочту добротный шатер и пусть его носят другие. И ещё… Моя повариха родом из Дориата. Тебе нужно быть внимательным с ней, чтобы она тебя не отравила! Сборы займут пару дней. Но если ты поспишь под навесом в саду, в буквальном смысле это не будет ночёвка в доме родственника… — Благодарю, — сказал Маэдрос, — я сперва хотел бы проехать по окрестностям и подумать. — Тогда не съезжай с троп. Оромэ ужесточил условия пребывания в его заповедниках и лесах, сходить с троп можно только при наличии охотничьей лицензии. — Я могу попросить лошадь? — Выбери себе любую, кроме белых, и она твоя. Так что насчёт плавания? — А что скажет Ольвэ? Попросит чтобы я приполз к нему на коленях? — Я готов с ним поговорить. — Я понял. Мне нужно побыть одному и подумать. На рассвете Маэдрос выбрал гнедую лошадь и направился через лес на север. * * * К теперешнему поместью короля нолдор вела широкая мощеная дорога. На ней Маэдроса никто не остановил. Возможно, движение по ней не считалось заходом в лес. А может быть, он никому и не был нужен. Возле ворот поместья он даже снова в этом убедился. Стража не желала пропускать его внутрь, а особенно после того как он показал свои бумаги. Это пренебрежение задело его очень болезненно — слишком явно ему показывали, насколько он лишний в этом мире. Маэдрос призвал все свое терпение и свое умение убеждать, чтобы добиться хотя бы того, чтобы о нем сообщили. Он уже начал обдумывать, где здесь лучше одолеть ограду, когда стража сменилась, и о нем все же доложили командирам. После этого его пропустили внутрь. И все же ожидание возле казармы продлилось ещё не один час — не то пока сообщение путешествовало внутри дворца, не то пока король размышлял. Дворец поражал не сколько высотой, сколько расстояниями между постройками. Поместье раскинулось огромным парком, где постройки разделялись обширными цветочными клумбами, подстриженными кустами и аллеями могучих деревьев. Если эта земля принадлежала Валар, то поместье короля Финарфина кричало об их благосклонности к нему — вот сколько земли получил он в дар. Как это сочетается с жалкими тесными домами, Маэдрос не мог себе объяснить. В его Белерианде самый обычный земледелец эльфов имел достаточно земли, чтобы прожить с нее, и воины его самого, братьев и кузенов всегда были обеспечены, ведь они — основа их благоденствия и безопасности. Что говорить о Валиноре его памяти? Да, право на высшие решения в нем принадлежало Валар, и именно это было причиной недовольства отца и его последователей. Как и споры о послушании между народами эльфов стали причиной раздоров и бед. Но никогда в прежней благословенной земле Маэдрос не мог и представить себе такой абсолютной власти Валар над жителями. В Валиноре его памяти эльфы всех народов свободно бродили где угодно по обширным лесам и полям. Расселяться и строить дома и фермы они в большинстве предпочитали ближе к Валмару, но к их услугам была вся эта щедрая земля, кроме домов и палат самих Валар. Самый последний лентяй мог жить без печали дарами лесов, моря или полей, добывая себе пропитание от щедрой природы и обменивая его избытки у сородичей на одежду и инструменты. В своих странствиях с отцом Маэдрос иногда встречал таких эльфов, которые жили в лесах и на берегу моря, пели, играли на нехитрых самодельных флейтах и танцевали, когда не охотились, и брались за инструменты лишь в случае необходимости. И все же у них были свои дома: часто маленькие и предназначенные лишь для сна и укрытия, но возведённые и обустроенные с любовью, в укромных местах. Подобную жизнь вели также нандор в Оссирианде, лишь уделяя больше времени изготовлению оружия и одежд. А здесь… эльфы этого Валинора казались ему пленными собственных городов. Потерявшими уверенность в себе и мире, неспособными даже покинуть их и уйти жить вольно, как сделал бы любой недовольный в его прошлом. Прежде ему казалось — лишь Моргот настолько выражает свою власть над подданными. Наконец, слуга в скромной одежде сообщил, что король согласен его принять. Этот эльф провел его через парк мимо нескольких отделанных мрамором построек к небольшому дому среди деревьев. Он казался скромным в сравнении с прочими. Здесь, сообщил юноша, король предпочитает в одиночестве пить вино, отдыхать и читать. «В одиночестве», как оказалось, означало присутствие десятка слуг в одеждах разной пышности, которых король Арфин почти прогнал, когда Маэдрос вошёл в залу. Здесь все было… До боли знакомым. Резной камин, словно в прежних домах. Узоры на мебели, словно вырезанные знакомой рукой. И хмурое лицо дяди, который, казалось, изо всех сил пытается что-то вспомнить. Или наоборот забыть. — Чего тебе надо? — спросил Арафинвэ зло, и это было первое настоящее чувство, которое увидел здесь Маэдрос. — Тебя, если ты ещё не выжил из ума. — Мы все здесь выжили из ума, — бросил тот. — Вот так оставишь Валинор без присмотра на несчастные три-четыре эпохи — и что тут без нас натворили? — Маэдрос усмехнулся. Хотелось злить Арафинвэ ещё сильнее. И посмотреть, что получится. — Не тебе наводить здесь порядки. И не нам. — Почему ты позволяет это? Творить это со своими Эльдар? — Хочешь, чтобы тебя вышвырнули? — Ты мог меня не впускать. — Чтобы ты тогда перебил моих слуг, братоубийца? — Да, я убийца сородичей ради исполнения своей клятвы, — сказал Маэдрос ровно. — А ты сидишь посреди роскоши, когда твои Эльдар теснятся в бедности и не имеют больше земли для полей и лесов для вольной охоты. И я не поменяюсь с тобой местами. Что здесь произошло, сын моего деда? Что произошло с Благословенной землёй — без нас, бунтарей и убийц? — Тебе придется спрашивать у Валар, — глаза у Арафинвэ стали больными и старыми, — потому что я не знаю ответа. — Тебя называли провидцем, и твоих детей тоже. — Мир изменился необратимо, вот все, что я могу тебе сказать, внук моего отца. Я лишь знаю, что это неправильно. А ещё я знаю, что для почти всех это выглядит как должное. И хуже всего — это выглядит как должное для Валар. Я вижу это — так. А значит, такова воля свыше. Кубки для питья здесь стояли большие. Арафинвэ пил вино как воду, большими глотками, не задумываясь о вкусе. — Я помню тебя иным, — Маэдрос говорил теперь очень медленно. — Я помню твое доверие к Валар — и твою любовь к отцу и брату. Я помню, как эти чувства раздирали тебя на части. И помню, как ты решил вернуться — не столько потому, что устрашился. А потому, что хотел уберечь своих эльдар, тех, кто доверился тебе, от беды и проклятия. Ради этого ты готов был перенести ненависть тэлери и слезы их женщин. Твое дело было защищать и беречь, восстанавливать разрушенное. Ты был не тот, кто властвует ради власти, а тот, кто заботится и оберегает. Я не был согласен с тобой — но я уважал твое решение. В отличие от Феанора. — Это было… — лицо Арафинвэ дрогнуло, как в прошлый раз — лицо этой Нерданель, — очень давно. — Что изменилось? — Все. — Что изменилось? На самом деле? В основе всего? Новый кубок Арафинвэ опустошил залпом. Глаза его затуманились. — Взгляд, — сказал он сонно и отстраненно, словно изнутри, из-под вина, из глубины. — Взгляд на мир изменился… Он пошатнулся. Маэдрос поддержал его и усадил в кресло. Подождал, когда прояснится собственный дядин взгляд. Вместе с ясностью к Арафинвэ явно вернулось желание выгнать племянника вон из дома. — Вернёмся на землю, — сказал Маэдрос деловито. — На благословенную когда-то, вроде бы, землю. На которой ты король нолдор, земля принадлежит Валар, а на окраинах города теснятся жители в нелепой бедности. Среди них должно быть немало моих верных. Возможно, именно среди тех, кто теснится. — Ты добьешься, что я прикажу тебя вышвырнуть. — Чтобы пить в одиночку дальше? — Не тебе читать мне лекцию о королевских обязанностях. — Но я буду знать, что пытался. — Пей, — коротко приказал Арафинвэ, сам наливая ему вина. Позвонил в колокольчик, безмолвный слуга принес ещё два больших кувшина. — Все, что я могу — снова подать прошение о землях Конгрессу Валар. Теперь нам не устают напоминать, что мы здесь не хозяева. Благодаря вам. Я рискую, просто принимая тебя здесь. Мы все рискуем, что нас однажды выселят в пустоши! Голодать! — Благодарю. А я не устану напоминать тебе о том, что король должен идти впереди своего народа и своего войска. — Вышвырну к демонам. Помню, куда ты привел свой. — Зови стражу. Я знаю, куда ехать дальше. — Пей, глупец. Вино было крепким, с примесью какой-то настойки, и напились они оба до беспамятства. * * * Отъехав несколько сотен шагов от дворцовой ограды, Маэдрос приметил тропу в лес и повернул коня туда. Зачем, в конце концов, кого-то искать, пусть он сам тебя найдет. Лес хоть немного был ещё похож на самого себя. Молодые деревья были ниже прежних, но порой среди них вздымались особенно величественные и могучие ясени, дубы и буки. Смена сезонов, говорил Элронд, появилась и здесь, но очень смягченная, лишь эхо ежегодных перемен смертных земель. Сейчас стояла осень, и ей предстояло тянуться до самого цветения, лишь временами допуская сырые пасмурные дни. Время костров, гуляний, охоты и яблочного сидра в восточном Белерианде. Сытые ежи, переваливаясь, топали через тропу перед ним. Белки скакали без страха по ветвям. Жизнь кипела в лесу, готовясь к дождям и скуке. Лесные птицы спускались ниже, присматриваясь к всаднику подозрительно. Майяр Оромэ перехватили его через час пути по холмам. Были они до уныния серьезны и затянуты в пятнистые одежды цвета песка и осенних листьев. Маэдроса остановили, окружили, и под охраной он двинулся все на запад и на запад. На вопросы никто не отвечал. От скуки Маэдрос заговорил сам с собой, а потом запел старые охотничьи песни одну за другой. Некоторые сочинил Финрод, охотясь с ними, и в них пелось о том, как любого путника доброй воли, не служащего Морготу, приветят у их костра и позовут веселиться с ними на гостеприимных землях лордов нолдор. Чем гостеприимнее делались песни, тем отчётливее отворачивались майяр, и тем настойчивее Маэдрос пел. Но и этот путь однажды закончился. Взмыли вверх деревья, превратившись в огромную лесную колоннаду. Зажглись в сумерках под ними костры. Они въехали в раскинувшийся под кронами лагерь, щедро освещенный феаноровыми лампами на деревьях и кострами в кругу шатров. Лишь небольшой круг составили у костра хозяин и гости этого лагеря. Вокруг них двигались слуги, непривычно безмолвные и тихие. Среди гостей Маэдрос узнал Фингона, в богатых одеждах и с золотом в волосах. И обрадовался ему даже сейчас. Оромэ, как прежде, возвышался над толпой. Только не было прежнего веселья ни вокруг, ни у него самого. На лице его Маэдрос с удивлением нашел ту же смесь огорчения и недовольства, что прежде у Намо. — Ты в Мандос обратно рвешься, Феанарион? — спросил Оромэ. — Хуже не будет. Приветствую Владыку Лесов. Или теперь владельца? Владельца дубов, зверей и земли? Здравствуй, Финдекано, если не боишься. — Не лезь в то, чего не понимаешь! — Оромэ нахмурил брови. Он все ещё был тем Оромэ, который легко сердился, как помнил Маэдрос, и теперь предстояло узнать, осталась ли при здешнем Оромэ способность легко успокаиваться. Фингон молча поднялся, неспешно подошел к Маэдросу — и стиснул его в объятиях. — Меня не известили, — сказал он коротко. — Я рад. — Я не очень. Как ты здесь выжил? — Редко бываю в городе. — Майтимо Феанарион, — Оромэ поднялся во весь свой внушительный рост. Он сделался за прошедшее время словно бы внушительнее и тяжелее. И хмурым. — Убирайся с моих земель, отступник. Тебе назначено наказание, вот и исполняй его. — Не люблю бессмысленных занятий, — отозвался Маэдрос, глядя ему в глаза. — Я должен жить своим трудом — вот и ищу себе дело по душе. — Лезешь в чужие дела, хочешь сказать! — Я привык понимать, что происходит. — Конгресс Валар вынес решение, вот и исполняй его. — Я пришел спросить, что с тобой случилось на самом деле. — Гоните его в шею из леса! — потребовал Оромэ, отворачиваясь. Его слуги приблизились уже, и Маэдрос сжал было кулаки, но Фингон встал рядом с ним и спокойно сказал: — Тогда гоните и меня. Я не понимаю, что происходит, но тоже хочу услышать ответ. — Это не дело ума детёнышей. Забыл, что ты сам был помилован лишь за свою доблесть? — прогремел Оромэ. — Я помню, — кивнул Фингон, и украшения в его волосах зазвенели. — А ещё я помню, как тоска начала преследовать меня после возвращения. Я не вспомнил ее причин. Я лишь понял, что наш город уже не тот, что прежде, а каков он должен быть, я вспомнить не смог. Но возможно, об этом помнишь ты, мой друг. Маэдрос оглядел их всех — обеспокоенных эльфов, майяр и хмурого, отстраненного Оромэ. И распахнул перед ними всеми свою память о прежней жизни и прежних Валар. Это было не столько больно, сколько беспредельно странно. Далёкие и прекрасные образы в его голове делились и множились, соприкасаясь с чужими мыслями и отпечатываясь в них. Сияя в них не столько светом Древ, сколько образом иной жизни, такой не похожей на эту, и в то же время близкой. Казалось, в лесном чертоге колеблются две ожившие картины, и одна ложится поверх другой, тусклой и плоской, замкнутой на себе самой, и вторая становится чуть больше себя прежней, обретая некую неуловимую возможность изменения… — Замолчи! Голос Оромэ загремел подобно его рогу. На лицах слуг появился непривычный страх. По лицу Оромэ ползла слеза. Но через мгновение он оказался рядом и навис над Маэдросом, оттолкнув Фингона лёгким движением. — Глупец, — сказал он печально. — Мир изменился невозвратно. Взгляд на мир изменился невозвратно. Сотни и тысячи взглядов! Этот ещё не худший среди них! Огромная рука стиснула горло Маэдроса. В голове знакомо зашумело от прикосновения разума Валы. Но теперь Маэдрос не закрывался. Изо всех сил он удержал разум открытым и память доступной. Пусть видят все и берут сколько хотят из его жизни. Другой жизни. Возможной другой жизни. «Ты хочешь, чтобы я им это сказал? Им всем? — ревом охотничьего рога прошумело в его голове. – Чтобы их жизни сделались ещё более бессмысленными»? Маэдрос замер. Мысль пронзила его словно молния, и он закрыл свой разум сам, чтобы не оглушить ею окружающих. «Взгляд Создателя изменился», — сказал он, глядя Оромэ в глаза. «Его больше нет, — прогремело яростно внутри. – Того самого больше нет. Есть лишь множество иных. Мы больше не дети. Мы лишь отражения. Мы сироты, сын Феанора, и наша и ваша жизнь лишь игра отражений в чужих глазах. В глупых и ограниченных умах. Хочешь жить с этим, сын Феанора? А чтобы с этим жили — они? Вот он? Чтобы его жизнь, подвиг и смерть были напрасны?» — И ты стал орудием тех, кто смотрит, — прохрипел Маэдрос, цепляясь изо всех сил за огромную руку Оромэ и все ещё пытаясь разжать его пальцы. — Того… Против своей воли… Такова… Твоя… Природа… Поверх ладоней Маэдроса легли ещё одни. Лицо Фингона потемнело от усилий. Дышать снова стало легче. — По закону, — сказал он почти спокойно, несмотря на напряжение, — ты не вправе карать Детей Эру без суда. Даже по этому закону. Рука внезапно разжалась. — Я вправе карать преступника, — сказал Вала медленно. — Но не можешь без суда отправить меня в Мандос, — продолжил Маэдрос, криво улыбаясь. — И только представь себе, что я могу рассказать на этом суде!.. Всем и каждому! Оромэ отступил на шаг. Глаза его сияли. — Такова твоя природа, Вала Оромэ — подчиняться Создателю. Но не моя. Дети Илуватара имеют свободную волю. И она сейчас им понадобится вся. Чтобы не меняться следом за каждым сменяющимся взглядом и новым отражением. Хотя бы не всем. Или не совсем. Майяр и эльфы отступили от них и перешептывались недоуменно. Они не поняли, о чем именно Маэдрос говорил. А вот Фингон, кажется, понял. — Ты снова бунтуешь, Майтимо, я ведь угадал? — он улыбался, совсем как раньше, когда готовился затеять новую игру. — Ты себе даже не представляешь, насколько, — вздохнул Маэдрос. Его пробирала дрожь от осознания. Казалось, он стоит один на ледяном ветру, и множество глаз ищет его, чтобы отразить по-своему и увидеть, изобразить, слепить нечто иное, понятное себе, непохожее на прежнего… Весь их мир стоял на этом ледяном ветру, в скрещении множества жаждущих глаз — и все же он стоял. И все же сиял в его памяти другой Валинор — свободный, просторный, дающий вольную жизнь каждому, с гостеприимными домами прежних Валар. Без оград. В чьих глазах он отразился таким? В чьих глазах отразился и остался здесь сам Маэдрос, помнящий иную жизнь? — Что ж, — прогудел Оромэ, — выпущенный преступник и его заступник получат свое. Убирайтесь вон с моих земель. Оба. — Насколько я помню, — усмехнулся Маэдрос, — Форменос лежит за пределами твоих угодий. Далеко за пределами. — Представляю, сколько там работы! — подхватил Фингон. — И я даже не нарушу постановление жить своим трудом. — Пользоваться имуществом семьи преступнику запрещается, — напомнил кто-то из майяр. — А жить рядом с ним — нет, — отрезал Маэдрос. — И приезжать в гости к родичам не запрещается. Равно как и в гости ко мне. Всем желающим. — Но это не предусмотрено, — протянул смущённо тот же майя. — И не запрещено, — буркнул Оромэ. — Я сам извещу Конгресс. Проваливайте оба уже. — Я заберу свое имущество и снаряжение, — сообщил Фингон надменно. — Меня никто не лишал собственности, и не вправе делать это без суда. Оромэ отвернулся и влил в себя поданный слугой рог вина. Про себя Маэдрос посчитал всех присутствующих. Два десятка гостей и больше трёх десятков слуг. Пятьдесят восемь, считая Оромэ. Все теперь носили в своем разуме щедро отданные образы из его памяти. Иной жизни. Иной возможности. Все выглядели смущенными и печальными. Маэдрос пожалел, что не поделился памятью с Нерданелью и Элрондом. Впрочем, теперь у него, кажется, ещё будет возможность это сделать. Направляясь сюда, он полагал, что потерял ее. Слуги Фингона торопливо сворачивали шатер и укладывали добычу и вещи на повозку. Маэдрос узнал нескольких из них, и теперь вспоминал имена: Этир из митримских синдар, Найле из рождённых в Белерианде, Лоримэ, Айви. И Лаэ, которого сейчас отправляли объехать всю родню с извещением, куда отправляются Фингон и его неблагонадежный родич. Это будет куда веселее, чем ехать на север одному. — А арфа у тебя с собой есть? — спросил он. — Арфа, две лютни и несколько флейт, — улыбнулся Фингон. — Как же без них. — Раньше ты не брал столько имущества на охоту. — Да? Не помню. В любом случае, сейчас это всё пригодится, верно же? Радуйся, что я такой запасливый, и не ворчи! — Запасливый? А топор у тебя в этом богатом хозяйстве есть? А лопата? А молот? — Топор и лопата есть, лорд Маэдрос, — Лоримэ говорил непривычно вежливо и тихо. Ничего, жизнь в лесу это исправит. — За молотом придется послать в поместье господина. Что-нибудь ещё? — Флейта, — подумал вслух Маэдрос. Он очень хорошо помнил, когда взял в руки флейту в последний раз. В Лосгар, перед пожаром, на отдыхе после высадки. — Принеси мне флейты. …Впрочем, взять флейту в руки ему пришлось еще нескоро. Майяр Оромэ оказались исключительно дотошным, и не позволили им сделать привал, пока усталый маленький отряд не пересек северную границу его угодий. Хорошо, что она вообще была, эта граница! По-видимому, новое понятие владения землёй предусмаривало четкое определение границ этих владений со всех сторон. Граница оказалась вполне различимой на глаз. Метки на деревьях и смена буковых лесов на северные дубовые и на берёзовые рощи позволяла внятно отличить эти земли. Полезли из земли буйные кусты и заросли крапивы. А позади отряда осталась отчетливая тропа. Гонцы смогут пересекать лес быстро и без опасений. Насчёт слуг Оромэ никаких распоряжений не оставлял. — Я совсем отвык от такой дикой жизни, — сокрушенно сказал Фингон на привале. Усталые лошади шумно дышали в стороне. Стучал Айви огнивом о кремень, разводя огонь. — Я отвык от городской. Не беспокойся. Если ты что-то забыл, я подскажу. — Инструменты удастся доставить нескоро. — Там есть болотное железо с северной стороны. — Вы тогда совсем одичали в своем Форменосе, — сказал Фингон очень теперешним недовольным голосом. — Болотное железо, брр. Комары, сырость, грязь… Маэдрос вздохнул. Новая жизнь обещала быть нелегкой. И вовсе не из-за добычи болотного железа. Но если получится… Если он сможет выстроить здесь, в этом криво отражённом мире для них всех дом… Возможно, Маглору в нем действительно будет лучше, чем в Мандосе. И тогда, ради него, можно будет даже… Как-нибудь… Скрипя зубами… Договориться с Ольвэ. Договорился же Маэдрос однажды с гномами, в конце концов. Он вынул из вышитого футляра флейту. Погладил теплое дерево, пропитанное маслом. Извлёк первый за много лет неуверенный звук. И перебор струн арфы поддержал его.