последние ромашки, цветущие в отражении твоих глаз

Твоя ромашка,

      В этом году ромашки начали цвести позднее, конец августа пришел напомнить о том, кто буквально дышал белыми цветами. И хоть мысли о нем никогда не покидали голову, тепло, принесшее благоухающий аромат, явно напомнило об обещании, данном два года назад.       Ли Минхо — один из таких же солдат Палентийской армии, что попал сюда явно не по своему желанию, сидел сейчас на бревнышке посреди ярких зеленых деревьев под палящим солнцем, дописывая очередное письмо, с трепетом перебирая в голове слова, подбирая правильные формулировки. Это занятие — единственное, что могло на мгновение исцелить его разум. Руки шестнадцатилетнего парнишки по локоть в крови, в крови людей, чьи судьбы забрать — не его воля, и уж тем более не его желание. Но эти же руки сейчас чиркают самые чистые строки, самые чувственные слова, которым не суждено пока быть услышанными лично, но он помнит обещание и знает, что тот обязательно ждет, преданно сидя, склонив голову, у окна. Спрашивает каждый день у дорогой бабушки, не вернулись ли уехавшие служить друзья, не приехал ли Минхо, даже зная, что тот, ни секунды не тратя, прибежал бы сразу к нему.       Вдыхая запах старой бумаги, он чувствует столько всего и сразу, ощущая, что пальцы, держащие стертый, береженный уголек, подрагивают от волнения. Он хочет продолжить, высказать все, что накопилось за эти месяцы в душе, но понимает, что лимит ограничен — небольшой листок, в некоторых местах потертый, а потому старается сказать самое важное, надеясь, что еще успеет рассказать остальное.       «Мой прекрасный друг, как твои дела, как сердце? У меня все в порядке, выдвинулись в июне на север и почти подошли к их военной базе, нужно дождаться других отрядов, и тогда, думаю, закончим быстро. Передавай теплые объятия Мари. Как она себя чувствует? Как ноги, не сильно беспокоят? Я по вам очень скучаю, надеюсь, смогу вернуться как можно скорее.       Бабуль, когда будете ему это читать, пожалуйста, не забудьте взять его за руку, чтобы он не вздумал себя царапать!       Джисони, мне тебя очень не хватает. Кажется, спустя столько времени становится трудно вспомнить твой голос, но ночью меня посещают сны-воспоминания, где я отчетливо слышу твой чудесный смех. Я правда сильно соскучился… Ты ведь знаешь, что была бы моя воля, я бы остался вместе с тобой? Я помню про обещание и надеюсь, что в следующем году мы отметим твой день рождения вместе. Мне пришлось пропустить два, и вряд ли я успею на этот, но знай, что я безумно этого бы хотел.       Ромашки в этом году решили дождаться тебя, чтобы порадовать в сентябре. Я бы отдал все, чтобы собрать их для тебя и увидеть твою искреннюю улыбку, отражение ромашек в таких же белоснежных глазах… Очень скучаю, и писать это мне нелегко, но я вновь обещаю, что скоро буду рядом. Живу только ради встречи с тобой, помнишь?

Твоя ромашка,»

      Он сдерживается в словах, зная, что все что важно — личное, скажет при встрече. Складывает письмо и убирает в конверт. Сидит еще с полминуты, вдыхая запах собранных в охапку белых цветов, думая лишь об одном человеке, кто с ними будет всегда ассоциироваться. Джисон до боли нежный, простой и цветущий. Волосы его словно первая пшеница, а глаза — прекраснее не встречал, — уникальны по природе своей, те, что всегда в его памяти, всегда в голове и перед лицом. Минхо думает о нем постоянно, вся его жизнь осталась в нем, ведь больше никого у него и нет — мать умерла при родах, а отец, что ушел вместе с ним на войну, погиб еще в первый год.       Парень возвращается обратно в лагерь и отдает письмо почтовому. Видит, как все отчего-то суетятся, но на душе так спокойно, что даже это не тревожит. Волноваться сейчас — последнее дело, ведь в голове лишь Хан, обнимающий теплыми ладонями его душу.       — Минхо, ты закончил? — прерывает его раздумья Фин, с которым они успели сдружиться за это время. — Отряд Б взяли, — письмо, в котором он пятью минутами ранее радовался, что скоро все должно закончиться, гулом отдается у него в ушах.       — К-как взяли? Мы же… Они…       — Вот так, — он тяжело вздыхает, зная, что у того сейчас на уме, и, потрепав немного за плечо, кивает на палатку генерала, где идет планирование следующих возможных действий.       Они входят к остальным, видя, как высокий усатый мужчина с широким кривым шрамом на щеке размахивает руками, нервно рассматривая карту местности, и Ли поглядывает на нее, стоя у него за спиной. До Джисона отсюда недели три идти пешком, а до вражеской базы около пяти дней. Все так быстро могло закончиться, но теперь помощи ждать бесполезно.       — Отряд В тоже взяли, — появляется за их спинами один из солдат, объявляющий о новом письме. Спина перед лицом Минхо каменеет пуще прежнего, в разы увеличиваясь в размерах. Сердце колотится, словно бешеное, думая лишь об одном — это конец, вражеские силы превосходят их в десятки раз, им просто не выстоять, их ждет лишь верная смерть.       — Значит, будем стоять до последнего, — последнее слово генерала.       — Но… — пытается поспорить один из смельчаков.       — Нет. Вы солдаты или мамкины подстилки? Матерь у вас сейчас у всех одна — Родина, так сражайтесь за нее до последнего, — говорить самому это довольно тяжко, в горле неприятный ком. Парни все молодые и, по сути, все под его ответственностью, а отправлять их на смерть после стольких теплых вечеров у костра, сражений плечом к плечу — пытка и для него. — Напоминаю о том, что вас ждет за дезертирство, так что лучше проверьте оружие и подготовьте снаряжение для отражения атаки.       Он смотрит на замершего Ли, которому совсем нечего сказать, ведь в голове болезненно пульсирует только одна мысль — он будет продолжать ждать его, его письма, но так и не дождется. Глаза стеклянные, а язык ядовитый, словно хочет проглотить и себя. Фин осторожно берет его под локоть и выводит из палатки, ведя к загону лошадей, и дает ему в руки пару яблок.       — Минхо, — шикает ему незаметно. Тот только ведет чуть головой, вяло участвуя в беседе. — Наши деревни находятся рядом…       — Как ты можешь? — резко поднимает на него свои удивленные глаза, после мгновенно осознавая — другого пути нет. — Хотя мы в любом случае умрем… — прикусывает губу, противно усмехаясь. — Черт, что вообще нет никаких вариантов? — Фин качает головой, явно разделяя его настроение и Минхо более ничего не остается. — Когда? — выдыхает тихо Ли, зная, что он сделает все, чтобы вернуться, чтобы иметь возможность хоть еще раз — последний — взглянуть на Джисона, рассказать о сокровенном, что спрятано глубоко в сердце.       — После полуночи я отгоню коней, а ты возьми консервы и что там еще осталось, — он смотрит на голубое небо, смахивая неприятные капли с глаз. — За нами вряд ли пойдут, военные сейчас везде — нас перехватят в любом случае.       Минхо кивает и приобнимает его за плечи, подбадривая, хотя самому сейчас не легче. Мир, что был на его ладони, сжался в кулак и оставил лишь труху, унесенную ветром.       Они собрались и втихую выдвинулись вдвоем, хотя видели, что их заметили, но никому и в голову не пришло останавливать. Каждый выбрал для себя свой путь, кому было куда идти — ушли, кто боялся и у кого не было и дома — остались. Вдвоем они ориентировались по небольшой карте, что была у каждого солдата в лагере, понимали, в какую сторону ехать, где лучше обойти, чтобы их не поймали раньше времени. Делали обязательно привалы, чтобы отдохнуть самим и покормить выносливых лошадей, которые слабели с каждой пройденной милей все сильнее, ведь пропас становился все меньше и меньше — держаться сложнее.       — Осталось несколько дней, мы уже здесь, — показывает Ли на точку на карте другу.       Они продолжают свой путь, а Минхо примерно прикидывает, какое сегодня число, боясь опоздать — нашел в своей голове то, что сейчас в действительности важнее, чем скорая смерть. Друга лихорадит, поэтому они вынуждены остановиться, Ли из подручной аптечки старается облегчить чужую боль, чтобы тот успел попрощаться с родными.       — Оставь меня и езжай сам, — лицо бледное, губы синие, все тело дрожит, но Минхо продолжает его укрывать уже своими вещами, прижимая крепко-крепко к себе.       — Не оставлю, — мотает головой, видя, что и лошади уже совсем не хотят подниматься с земли, знатно устав. — Часов пятнадцать, и мы дома, продержишься? Мама тебя заждалась, — трет его плечи, чтобы согреть, и чувствует ужаснейшую тоску внутри себя.       — Мы ведь не умрем героями, мы предатели, Минхо. Что, если она расстроится? Если даже на порог не пустит?       — Ты пришел попрощаться, она поймет, — глаза стеклянные, но он уверен, что Джисон точно примет, он ведь даже этого не осознает, скорее всего, что, несомненно, радует. — Скажи, что дали выходной, я так и сделаю. Тогда для них мы умрем героями…       — Один день, да? — шмыгает носом все сильнее.       — Мгм… Не нужно подставлять и их. Пришли и сразу ушли, чтобы даже не подумали, что нас кто-то покрывал, — губы дрожат, вспоминая отца, который как раз и умер, как герой. — Попроси маму приготовить любимого хека, только не плачь за едой, хорошо? — тот кивает, все же начиная садняще выпускать обжигающие щеки слезы. — Не грустите и не ругайтесь в этот день, — казалось бы, говорит с ним, но также предупреждает себя.       Они собираются с силами и едут полпути на лошадях, а после все же за поводья ведут их спокойно рядом, чтобы они могли отдохнуть. Вот и первая деревня — деревня Фина. Они обходят ее сзади, чтобы тот через огород незаметно пробрался в дом к родным, прощаются, обещая, что встретятся с восходом солнца у кладбища, что как раз и являлось общим между их деревнями, находясь точно посередине.       — Удачи.       — Тебе тоже, — они обнимаются, чувствуя, как оба дрожат, но улыбаются, — сегодня только так. Минхо оставляет лошадей с ним, срывая с деревьев яблок в охапку, и кладет их рядом.       Идет, казалось бы, неспеша, но ноги сами ускоряют шаг, превращаясь в бег, когда он видит знакомый домик, где проводил детство с соседским мальчишкой. Он точно также обходит здание и совсем легонечко стучит, боясь встретиться с тем, кого так не хватало все эти годы. Соскучился безмерно, тело колотит, а непрошенные слезы — слезы счастья собираются в уголках глаз.       Джисон просыпается от теплых лучей солнца, греющих его нос и щеки, и вдыхает свежий аромат полевых ромашек, вспоминая недавно прочитанное письмо от Минхо.       — И сегодня не приедет, — он улыбается, ведь знает, что тот помнит, что тот очень ждет, когда сможет вернуться, но просто пока не может.       Осторожно садится на скрипучей кровати и руками ищет небольшую тросточку, опирающуюся на тумбу. Поднимается, ногами находит подранные кошкой тапочки, вмиг согревая прохладные пятки. Запах пирога доносится до его желудка, провоцируя голод.       — Малиновый, мой любимый, — брови собираются в кучу, но он продолжает улыбаться, несмотря на боль. Выходя из комнаты, слышит привычное бормотание бабули, под нос напевающую себе песенку. — Ба, не стоило тратить на меня продукты, их и так очень мало, — бабушка подходит к нему слева, крепко прижимая к себе, и целует в нежные щеки, когда он тихонько смеется ей в мягкие плечи.       — С днем рождения, мой ангел, — он улыбается, когда слышит, как табуретка справа отодвинулась, вмиг пугаясь, что к ним пришли гости, но запах ромашек лишь усиливается с приближением неизвестного. — М-минхо? — осторожно спрашивает, когда тот ласково вкладывает в его руку самодельный букетик, сделанный на скорую руку. Ли поджимает губы, стараясь унять глупую эмоциональность, но мысль о том, что это их последний день, упрямо врезается в сознание, не давая беззаботно провести с ним время. Тот моментально роняет тросточку и бросается с объятиями на его шею. — Минхо-о, — они крепче и крепче прижимаются друг к другу, пока бабушка отходит, чтобы нарезать свежеиспеченный пирог. — Я так скучал по тебе, — хлюпает носом, шепча то, что скопилось за все это время в груди. — Ты в порядке? — ласково проводит пальчиками по его лицу, нащупывая раны, но, к счастью, все хорошо. — Так вырос за это время. Почему ты молчишь?       — Я просто не знаю, что сказать. Я так рад быть здесь в твой день, рад, что успел исполнить обещание, — голос дрожит, а Хан усмехается, стирая подушечками слезы с его лица. — Такой красивый, — признается он, когда у Джисона розовеют от неожиданности щеки.       — Садитесь поешьте, еще успеете наговориться, — смеется бабушка.       Минхо опускается, чтобы поднять его трость, и вкладывает ее ему в ладонь, задерживаясь на мягкой коже чуть дольше положенного. Отодвигает его стул, помогая усесться, и садится следом рядом с ним.       — Ну же, загадай желание, — говорит ему Минхо, улыбаясь, заглядывая в его чудесные глаза. Джисон, сцепляя свои ладони, подносит их к своим губам и шепчет в них:

«Куда бы Минхо ни пошел, я всегда хочу следовать за ним»

«Всегда-всегда, Господь»

      Он шмыгает носом и улыбается тому, что все близкие ему люди рядом. Берет первым кусок любимого пирога и откусывает, таким образом прося остальных повторить за ним. Они смеются, рассказывая, что здесь происходило за все это время, и приятно опускают тему войны, не желая портить парнишке праздник.       — Совсем взрослый стал, уже шестнадцать, — Минхо прикусывает губу, видя, что у того выпачкан в варенье рот, но стесняется действовать при свидетелях.       — А тебе через месяц уже семнадцать, хоть немного мы можем побыть ровесниками, — морщит, улыбаясь, носик он, а Ли вновь испытывает двоякие ощущения.       Мне никогда не будет семнадцати.       А ему в моей памяти теперь всегда шестнадцать.       — Мы сходим в поле? Ты ведь там собрал мне ромашки?       — Да, можем сходить, соберем еще больше. Я просто торопился, поэтому…       — Букет прекрасный, Минхо, — знает, что Ли сейчас определенно улыбается и оттого светится так же. Бабушка встает со своего места, собирая тарелки, а Минхо, пользуясь моментом, трепетно касается кистью его подбородка и большим пальцем убирает крошки и малину с его губ. Сердце замирает у обоих, когда он хочет убрать ладонь, но Джисон перехватывает ее, сплетая пальцы. — Пойдем сейчас?       Они выходят, и Минхо ведет его своей тропинкой, так, чтобы никто не смог их заметить, когда они сквозь деревья пробираются к полюбившейся им поляне. Теперь совсем одни, в окружении тысячи цветов и поодаль деревьев. Солнце теплое пригревает на плечи, заставляя Джисона расстегнуть пару пуговиц на домашней рубашке.       Ли садится наземь первым, после подавая руку Хану и усаживает его прямо рядом с собой. Не отпускает. Ладони предательски потеют, а веки дрожащие не моргают, помогая запоминать чуть изменившийся облик парня.       — Минхо, все точно в порядке? Ты беспокойный, хотя, может, мне только кажется…       — Я просто все еще не могу поверить, что ты рядом, что рядом я… Ужасно скучал по тебе, — убирает светлую прядку за его ухо, ласково улыбаясь. Едва заметный пушок на кончиках ушей также пользуется чужим вниманием, когда тот нежно щекочет его подушечками пальцев.       — Знаешь, я должен тебе кое в чем признаться… — вдруг напрягается Хан, чуть сжимая чужую ладонь.       — М? Что-то с сердцем? — беспокоится Ли.       — И с ним тоже, — тот подсаживается еще ближе, переживая, что тому может стать плохо.       — Минхо, только можешь пообещать… нет, лучше не обещай… Скажи, есть ли что-то, что может разрушить нашу дружбу?       — Ам, ч-что? Н-нет, что может ее разрушить? Мы почти с пеленок вместе, — усмехается он.       — Я… Ты мне нравишься, очень-очень сильно… возможно это даже больше, но… — Ли, не в силах сдерживать порыв, осторожно целует его в щеку, заставляя на пару мгновений застыть.       — Ты мне тоже, — слезы противные скатываются прямо на его улыбку, радуясь, что хотя бы Джисон этого сейчас не видит. — Очень-очень сильно, — Хан повторяет за ним, целуя в щеку, но чуть ближе к губам, чем Минхо, ведь действует по ощущениям, по первому порыву.       — Тогда п-почему ты плачешь? — соленые теперь губы упрямо подставляют старшего.       — Просто очень счастлив. Я рад, что смог наконец признаться.       — Это странно?       — Что именно? — он кладет голову виском на его плечо и поглядывает снизу на его задумчивое лицо.       — Что мы оба парни…       — Плевать. Чувства — это не что-то, что связано с полом, это гораздо глубже. Теперь что, если мы оба одинакового строения, должны думать, что чистота наших сердец — это что-то неправильное?       — Ты бы женился на мне? — Минхо усмехается.       — Я бы вышел за тебя замуж, — в груди так больно, но он продолжает улыбаться, несмотря на тяжесть тех чувств, что вынужден носить в себе.       — Правда-правда?       — Правда-правда, — вновь целует, но уже в шею, замечая, как красиво она в мгновение покрывается мурашками.       — Тогда я буду ждать, — говорит чуть тихо, испугавшись реакции на поцелуй.       Не жди.       — Как твое сердце? — Ли спрашивает об этом, вмиг замечая, как печально задрожала чужая губа, словно сдерживая слова.       — По правде… Мне становится хуже, но сегодня на удивление не болит. Может, это ты так на меня влияешь? Но вдали от тебя оно частенько болит, особенно вспоминая наши моменты, — он вдруг ложится, не в силах больше держать лицо, а Ли укладывается ухом на его грудь, слушая тихий стук полного любви и нежности сердца.       Я не смогу быть постоянно рядом.       Я больше вообще не смогу быть.       Но обещаю, что буду оберегать тебя даже оттуда.       — Ты знаешь, что у тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видел? Они, кстати, тоже похожи на ромашки, — он прикрывает ему их ладонью, чтобы не светило солнце, а под ухом слышит, как усиливается трепет в чужой груди.       — А… а у тебя все такие же карие? Хотя я даже не знаю, как выглядит этот цвет… — расстроенно проговаривает он. — Но уверен, что ты очень красив. Такие хорошие люди не бывают уродливы.       — Верно, я очень красив, — шутливо усмехается Ли, переплетая свободной рукой с ним ладони. — Глаза у меня стали светлее, видимо, от слез. Говорят, если много плакать, то цвет стирается.       — Кто так говорит?       — Твоя бабушка всегда говорила это тебе в детстве. Ты был таким капризным, а глаза у тебя были еще чуть голубыми, — оба смеются, а после Хан начинает осторожно перебирать копну его волос.       — А почему ты плакал? Из-за отца? — знает из очередного письма, что аккуратной стопочкой собраны на подоконнике.       — И из-за него тоже. Просто иногда накатывала грусть, что я совсем один там. Я привык, что мы каждый день вместе, а тут… Мне было тяжело, война — она не для меня. Так хотелось бы спокойной жизни, где-нибудь с тобой в безопасном местечке, там, где нас точно никто не побеспокоит.       — Ты бы так же читал мне книги и рвал ромашки? — шепчет Джисон.       — Обязательно… Каждое утро приносил бы цветов, еще мокрых от росы, готовил бы вкусный завтрак, а после мы бы читали твои любимые книги и валялись бы весь день в постели.       — А как же работа?       — Дай мне помечтать, — пальцами аккуратно хлопает его по лбу, видя перед собой яркую улыбку.       — Почему же помечтать? Бабушка говорит, если чего-то очень сильно хотеть, то это обязательно сбудется. Я всегда хочу быть рядом с тобой, значит, и буду.       — Будешь… А я буду с тобой. Всегда рядом, всегда в твоем сердце, — Джисон кивает, а Минхо тянется, чтобы оставить чуть влажный поцелуй на его подбородке. — Ты так приятно пахнешь.       — Ты пахнешь так же.       — Я помылся у вас, пока ты спал, — усмехается, но все еще нависает над его лицом.       — Я заметил, — повисло неловкое молчание. Хан определенно чувствовал, что тот напротив его лица, но спрашивать об этом так напрямую отчего-то боялся.       — Очень вкусно пахнешь, — носом чуть поддевает чужой, мгновенно замечая на светлом лице пунцовые щеки и, не сдерживаясь, целует и их.       Джисон ладонью находит его лицо и прижимает к себе, к своим губам, прикрывая глаза. Страшно? Скорее волнительно. Они оба не двигаются, впервые ощущая такое. Пальцы покалывают, словно наэлектризованные, а дыхание смешивается, будучи столь близкими друг к другу. Минхо первым, осторожно, неумело, начинает шевелить губами, сминая их несильно, и чувствует расслабленный выдох, получая сигнал, что можно двигаться чуть дальше, увереннее.       Ладони Хана пугливо дрожат на его волосах, прижимая к себе все крепче, он двигается навстречу ему, ответно пробуя на вкус печаль их первого поцелуя. Ли делает это столь невинно, не желая заходить дальше, порочить чистую душу дорогого сердцу парня. Очень осторожен, учтив, не смеет и сделать намека на то, что тому может не понравиться, лишь довольствуясь тем, что он дает ему сам.       — Прошу, не плачь, Минхо, — отрывается лишь чтобы сказать это и вновь целует, словно в чужих губах его кислород, он упрямо ищет его, не в силах вдохнуть самостоятельно. Он, кажется, лишь в моменте понимает причину его настроения. — Ты уйдешь, да? Снова уйдешь? — Минхо не дает ему говорить, продолжая припухшими от слез губами искать его, прижимать к себе, так отчаянно боясь потерять. — Прошу, не оставляй…       Не могу.       Он просит больше, чем тот может ему дать. Сбежал бы, да некуда. Остался бы, но тогда пострадает и его семья. Нельзя. Нельзя поддаваться соблазну.       — Прости меня, — он крепко обнимает его, прижимая лицом к груди, когда слышит тихие всхлипы. Берет его ладони в свои, чтобы не нанес себе вреда, и мягко поглаживает. — Прости меня, пожалуйста. Я просто очень хотел успеть к тебе на день рождения. Хотел выполнить обещание… Мне очень жаль.       — Когда… когда ты вернешься в следующий раз? — вжимается носом в его грудь, вдыхая запах любимого тепла.       Я не вернусь.       — Почему ты не отвечаешь? М-минхо… Почему ты молчишь? Неужели, неужели ты вернулся, чтобы проститься? — он вдруг замирает, слыша, как немо его сердце, как сжалось оно от одного лишь вопроса.       — Нет, нет, что ты, — вытирает его лицо скорыми пальцами. — Мы еще обязательно встретимся.       — Обещаешь?       — Я просто это знаю, Джисони.       — Знаешь? — Ли касается губами его брови и кивает. — Хорошо.       День незаметно подходит к своему неизбежному концу, когда они все продолжают лежать в объятиях друг друга, наслаждаясь теплом их тел и запахом летних цветов. Все словно бы сложилось именно так, как должно было: любимые цветы, любимый человек в день рождения рядом. Ничто не беспокоит, кроме того, что хорошее рано или поздно обязательно должно кончиться, как бы ни хотелось.       — Ты уйдешь сейчас?       — Нет, чуть раньше рассвета, — он продолжает поглаживать его раскрытую ладонь, пока тот щекой нежится на его груди.       — Останешься на ночь? Хочу, чтобы ты обнимал меня всю ночь, — язык еле поворачивается, думая вновь о скором прощании.       — Обязательно останусь, — Джисон улыбается, невзирая на боль, распирающую его изнутри. Сердце словно и не болело так никогда, согревается последними мгновениями рядом с возлюбленным. — Уже темнеет, Мари потеряет нас.       — Да, хорошо, — Минхо встает первым, подавая ему ладонь, и вдруг решается на небольшую шалость.       — Отдай мне трость, — тот не понимает, в чем дело, странно переминаясь с ноги на ногу. — Запрыгнешь мне на плечи, я понесу тебя на себе. Как раньше, — Хан теплеет щеками и отдает палочку, тянется руками к его плечам и осторожно запрыгивает сзади, обнимая его за шею и прижимаясь щекой к щеке. — Все такой же легкий.       — Это просто ты стал сильнее, — чуть сжимает пальцами его руки, издавая восхищенные звуки. — Почему мы стоим?       — Мне нужен стимул, чтобы идти, — Хан непонимающе хлопает ресницами, когда тот чуть поворачивает к нему голову. — Поцелуй, — шепчет, не стесняясь рассматривая его розоватые, чуть приоткрытые губы. И Джисон осторожно приближается, явно намереваясь попасть неправильно, но Ли ловит, оставаясь в этом моменте на долгие секунды. Губы буквально жжет от невозможности попрощаться, им хочется остаться здесь, остаться с ним и забыть про все, что так или иначе вынуждает их расстаться.       — Если ты меня не найдешь, значит, найду тебя я, — обещает Джисон. — Я никогда не оставлю тебя одного, пойду за тобой хоть на край света, — Минхо болезненно жмурится, отворачивая голову, будто тот может увидеть хоть одну эмоцию на его лице, но тот, невзирая на это, упрямо чувствует, словно их души — сердца связаны одними узлами. — Не бойся ничего, хорошо? Я буду рядом, — Ли настойчиво игнорирует его слова, ведь слышать их подобно яду, капающему на открытую рану. Больно, невыносимо больно, да так, что разрушение его мира буквально происходит перед его носом, забирая все, что так или иначе дорого ему. — Люблю, — последнее, что он слышит у своего уха, когда тот прикрывает глаза, растворяясь во сне рядом с ним. Джисон лежит на его руке, не отлипая своей от его нагой груди, когда лунный свет сквозь тюль проникает внутрь, словно освещая обоим путь, но в данный момент скорее насмехаясь над тем, что никакого пути более ведь нет.       — Я тебя тоже невыносимо люблю, — шепчет он, запоминая облик того, кто будет с ним в последние мгновения его жизни. Он словно самая прекрасная звезда, словно глоток сладкого теплого молока с малиной, словно самая чистая душа, не заслуживающая всей этой боли, что познал так рано.       Хан родился с осложнениями, и то, что он прожил так долго, — уже невероятное чудо для него. Они познакомились с Минхо случайно, когда он маленьким голышом убегал от злобных гусей-драконов, он бежал прямо, чувствуя, как его за руки и плечи щипают, и, совершенно не видя пути перед собой, наткнулся прямо носом на Ли, ставшего его сразу защищать, переняв весь удар на себя. Маленький Джисон громко плакал, пока тот уводил его домой и ругал за неосмотрительность, а после старший получил угощение в виде вкусных сладких пирожков от его бабушки за спасение. Тогда-то он и решил, что будет защищать его всегда: сначала за пирожки, а после за его улыбку.       — Я буду очень скучать по тебе. Ты сделал достаточно, чтобы твоя любимая ромашка ушла из этого мира счастливой, — он оставляет невесомый поцелуй на его виске и неслышно встает, чтобы собраться. Выходит из его комнаты, случайно тревожа сон бабушки. — Простите.       — Со мной прощаться не собираешься? — она тяжело встает с кровати, ноги совсем некрепкие, еле идут, чтобы обнять его на прощание. — Я знаю, Минхо, знаю, что ты уходишь навсегда, — с ее глаз также слетают неприятные слезы. — Я ему ничего не скажу, если ты этого хочешь, — он кивает. — Спасибо за то, что заботился о нас, о Джисоне. Я тебе очень благодарна. Ты хороший малец, и отец твой был таким же героем. Спасибо тебе за все.       — Спасибо, Мари, что заботилась обо мне. Позаботься о нем еще немного, пожалуйста.       — Обязательно, — она отпускает его, кивая вслед.       Он, продолжая упрямо выжимать глаза, идет, не видя дороги, и замечает вдалеке такого же понурого парнишку, пинающего камни под ногами. Машет ему едва ли лишь для того, чтобы он его увидел.       — Фин, — тот кивает ему, почти не смотря. — Как ты? Как мама?       — Нормально… все нормально. Ты?       — Тоже, — оба знают, что все это — ужасная ложь, но родные в порядке, а это главное.       — С лошадей снял все снаряжение и отдал их соседям, с ними тоже все будет в порядке.       — Хорошо.       Они стояли молча, смотря на безмолвное кладбище, возвышавшееся небольшим холмом перед ними, а после, выбрав один путь, пошли вдвоем, каждый со своими мыслями.       Их расстреляли на рассвете этого же дня, буквально через полчаса после встречи. Записали их имена, а рядом в пустом окошке причину смерти — дезертирство, расстрел и время смерти — пять утра, десять минут. Два молодых парня, выбравшие именно такой конец для себя, но не выбиравшие такой удел, умерли с улыбками на лице, думая о любимых людях, что даже в такой час держали крепко их за руки.       Через три минуты после случившегося остановилось сердце еще у одного парнишки в одной из соседских деревень. Ему только исполнилось шестнадцать, он только познал новое для себя чувство и так рано ушел. Ушел вслед за своим любимым, ведь обещал никогда не оставлять его одного, обещал найти его, невзирая на то, как будет сложен путь. Остановилось сердце, что билось лишь по одной причине все эти годы, питаясь чужой заботой и теплом. Остановилось именно тогда, когда посчитало нужным, когда смысла для него больше иного не было.

Теперь они вместе.

Теперь они рядом.

И ничто в мире не сможет их разлучить.