Его любимый господин

      Адонис был с ним сокрушительно милым. Варсус держал это слово внутри себя, запертым на сотни замков, выбросив связки ключей. Временами, когда Адонис ставил перед ним чашку чая или осторожно заворачивал его в плед, нежно прижимая к себе, пастушку хотелось обессиленно простонать. Он — давно оставивший свет. Он обещание скорой смерти. Жалость и отвращение на лицах бывших коллег. Клинок, что скользит прямо между рёбер ледяной безжалостностью. Тот, для кого не могло быть любви и ласки. Он… сам до конца не осознавал, насколько нужно остаться в чужих объятьях. Впервые быть по-настоящему к месту.       Однажды Адонис взял его за руку, так робко и мягко, с таким странным взглядом, словно давил внутри всепоглощающий страх, будто быть отвергнутым Варсусом — худшее, что только можно себе представить. А тот и почувствовал сладостную боль внутри, едва не хватаясь за грудь руками. «Поцелуй, чтобы прошло», — не посмел сказать он. А Адонис всё равно разделил дыхание на двоих, обращая ту боль пожаром.       Адонис был большим, чем Варсус когда-либо заслуживал. Большим, чем можно вообразить. Может, поэтому жёсткость в постели стала для пастушка обескураживающей.       Такие развлечения случались нечасто, но Варсус солгал бы, если б сказал, что не мечтает о них, словно томимый от жажды. В своей такой белой, что, думалось, захрустит, словно снег, рубашке, перетянутой туго ремнями, в угольных латексных штанах, высоких грубых ботинках и с небрежно зажатым в руках кожаным стеком Адонис заставлял пастушка падать к ногам одним только видом. Он приходил и низко шептал что-то порочное, возбуждающе-восхитительное, не касаясь его и пальцем, вынуждая занять свою позицию. И Варсус не грешником и не распятым святым себе виделся — словно высшая благодать на него снисходила, тёмная, невероятно заманчивая, что растекалась в венах, в бурлящей крови.       Адонис выглядел, как хозяин. У пастушка и мысли не возникло бы не подчиниться.       Варсус оставался без футболки. Адонис обездвиживал его оковами, заставлял смотреть на себя, поддевая кончиком стека подбородок, скользя по груди дразняще, как будто не знал, где больше всего не хватало касаний, как будто не понимал, как жаждет, как ноет у Варсуса кожа. А тот и не был послушным в общепринятом понимании. Он должен был доказать, что хочет, что заслуживает расплаты. Делать вид, что не тает, когда Адонис его бьёт, после жадно впиваясь губами, словно выпить его пытается до последнего вздоха. Губы пекли, и душно, и жарко, и в штанах было так тесно, что чудилось, Варсус кончит, если продолжит смотреть, если продолжит думать, что этот властный мужчина на самом деле принадлежал ему.       Смотреть пастушок, конечно, не прекращал. Пол был холодным и твёрдым, руки затекали, а ткани на теле оставалось отвратительно много. Варсус не смел бы пожаловаться. Варсус на миг прикрывал глаза, облизывал губы, готовясь выдохнуть только короткое, словно оборванное, отчаянное «пожалуйста».       «Пожалуйста, не останавливайся».       «Пожалуйста, просто возьми меня».       «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мне нужно помнить, что я по-прежнему твой».       Так много словно повисало в нагревшемся воздухе. Адонис будто бы понимал. Сполна наслаждался мольбами, слишком оттягивая, слишком не выпуская из сладкого плена своего взгляда, слишком, до электрических разрядов по коже, дотрагиваясь. Мир переставал существовать, а не просто сужался. Словно реальным было только то, чего Адонис касался. Словно клеймил он грубо своими чуткими пальцами, когда зарывался рукой в разметавшиеся в беспорядке волосы, когда терзал зубами обнажённую, хрупкую шею, заставляя выгнуться, уделяя внимание соскам, опуская кончик стека до линии брюк, невесомо вёл вниз. Что ни поцелуй — то ожог, укус. Воздух будто пропах желанием. И будто не нужен был уже даже кислород.       Адонис хлестал по лицу почти до крови, прикусывал над ключицами до синяков.       Момент, когда подвешенные, словно у узника, руки, свободно падали на пол, всегда заставал пастушка врасплох. Адонис отстранялся, вставая на ноги. Теряя равновесие, Варсус грузно опирался на кисти перед собой, тяжело дыша, не смея ни подняться, ни попытаться растирать болезненно пекущие запястья. Свободным он оказывался только формально. Внутри туго сворачивался натянутый узел предвкушения.       В конце концов Варсус решался поднять глаза, с удовольствием отмечая чужое возбуждение. Помочь с ним он не предлагал, хоть и хотелось ощутить языком горячую влажность спермы. Всё, что ему было позволено видеть обнажённым, — не скрытые закатанными рукавами предплечья и треугольник в цертре груди: Адонис расстёгивал пару пуговиц. Разрешение отсосать равносильно передаче власти, проявлению слабости. Этого он сделать никак не мог. Не в один из тех самых дней.       — Как думаешь, ты достаточно наказан? — нарочито небрежно осведомлялся Адонис и, не дожидаясь ответа, заставлял подняться на ноги и раздеться.       Варсус медленно стягивал с себя ремень, не сводя расширенных зрачков с его лица. Пряжка звякала под ногами, пастушок пинал ненужный больше элемент куда-то в сторону. После слышался металлический шум молнии — Варсус даже не пытался делать вид, что его руки не дрожат. Адонис смотрел на него с тёмным огнём в глазах.       — Я был хорошим мальчиком, — ухмылялся пастушок, картинно стягивая последний оставшийся элемент одежды.       Адонис изгибал выразительно бровь и неумолимо наступал, вынуждая попятиться, отстёгивая закреплённую на поясе плеть. Варсус тяжело сглатывал, пристально следя за движениями его пальцев. Ноги упирались в кровать, Адонис толкал его в грудь рукоятью. Руки пастушка будто сами скользили в объятья ремней, оставляющие его распростёртым на прохладной поверхности матраса, столь ярко контрастирующей с его пылающим телом, повязка опускалась на глаза. Варсусу было почти жалко лишаться такого зрелища, потому что Адонис садился на него, прижимаясь к стоящему члену, вырывая судорожный вдох.       — Боюсь, ты так ничего и не понял, — будто с сожалением, вздыхал он. — С тобой ещё столько работы.       Варсусу требовались все остатки самообладания, чтобы не выкрикнуть: «Да! Я согласен на всё!»       Адонис мог позволить себе незначительную вольность, на миг откинув голову, взмахивая каскадом не собранных волос, и прикрыв глаза. Кто из них больше хотел другого, кто кем больше владел? Адонис сам чуть не молил прикоснуться к нему.       А Пастушок отдавался, словно в последний раз. Варсус знал, что нельзя стонать: за каждый предательски раздавшийся звук он будет жестоко наказан. Адонис никогда не церемонился, не пропустил бы ни одной детали, ни тени слабости. Не вырваться, когда он сжимает под кадыком ладонью. Не скрыться от его звонкой плётки. Не сбежать.       Варсус бесстыдно стонал во весь голос.